Интермедия четвёртая. Сатико. Токио, 1970

Дома её зовут Сатико — «дитя счастья»; подруга по переписке в Европе называет её на европейский лад Сабиной. Ей сорок один, и сегодня она узнала результаты вступительных экзаменов сына.

Сын не поступил в университет.

В квартире тихо. Сын заперся в комнате. Муж вернётся поздно и не скажет ничего — скажет его спина. А Сатико сидит на кухне и физически, кожей, чувствует то, для чего в её языке есть точное слово: хадзи. Стыд. Не «мне неприятно» — а «наше лицо потеряно».

Завтра о результатах узнает свекровь. Послезавтра — соседки. Никто не скажет ни слова упрёка: в этом не будет нужды. Достаточно паузы в разговоре у овощной лавки. Достаточно чуть более глубокого поклона, чем требуется, — поклона-соболезнования.

В культуре, где Сатико выросла, человек — не отдельная единица. Он узел в сети: семья, род, фирма, квартал. Провал одного натягивает всю сеть. Поэтому её стыд — не эгоизм и не слабость: это добросовестная работа узла, который чувствует ответственность перед всей паутиной. Её учили этому так же, как учили держать палочки: до того, как она могла что-то возразить.

Ночью она будет писать письмо подруге в Европу — и не отправит. В письме будет фраза, которую она никому не сказала бы вслух: «Иногда мне кажется, что мой позор нужнее моей семье, чем моя радость. Пока мне стыдно — все видят, что мы приличные люди».

Сатико не знает, что двадцать лет спустя на другом конце света растёт девочка, которую в шесть лет поставят на колени на грязный асфальт — и ей объяснят примерно то же самое: твоя вина — плата за принадлежность. Признай — и останешься с нами.

Разные языки. Разные боги. Разные асфальты. Один и тот же код: твоё место среди людей оплачивается готовностью быть виноватой.

Вирус не знает границ. У него нет национальности. У него есть только носители.