10Глава 8. Тёмная страница советской психиатрии

В 1971 году в Институте Сербского в Москве — ведущем учреждении судебной психиатрии Советского Союза — состоялось освидетельствование. Пациентом был украинский математик Леонид Плющ. Его обвиняли по статье 70 УК РСФСР — «антисоветская агитация и пропаганда». Он написал несколько писем в защиту диссидентов, участвовал в самиздате, подписал протестные обращения.

Комиссия во главе с академиком Андреем Владимировичем Снежневским поставила Плющу диагноз — «вялотекущая шизофрения». По этому диагнозу его направили в Днепропетровскую специальную психиатрическую больницу МВД СССР — одну из самых жёстких психиатрических тюрем Советского Союза. Там ему кололи сульфозин, галоперидол в больших дозах, трифтазин и инсулин.

Плющ провёл в психиатрической больнице почти три года. Его освободили только после широкой международной кампании, под давлением западных психиатров, политиков и математиков. Когда его наконец отпустили в 1976 году, и он эмигрировал во Францию, его осмотрели независимые психиатры. Ни один из них не нашёл у него признаков шизофрении. Ни одного – вялотекущей или какой-либо другой.

Случай Плюща был одним из многих. В 1970-е годы в Советском Союзе диагноз «вялотекущая шизофрения» — изобретение московской школы Снежневского — стал инструментом политических репрессий. По разным подсчётам, через советские психиатрические больницы «специального» и «общего» типа за это десятилетие прошли сотни инакомыслящих. Инженеры, писатели, священники, рабочие, крымские татары, баптисты, еврейские активисты, украинские националисты — они получали психиатрический диагноз за высказывание мнений, не совпадающих с позицией партии.

Это было самое страшное извращение в истории советской медицины. И оно пришло не откуда-то извне, не из политических ведомств. Оно пришло изнутри самой психиатрии.

Чтобы понять, как это стало возможным, нужно начать с фигуры Андрея Владимировича Снежневского (1904–1987).

Снежневский не был политическим функционером. Он был учёным. С 1962 года – директор Института психиатрии Академии медицинских наук СССР, академик, лауреат Ленинской премии. Выдающийся клиницист. Строгий организатор. Один из самых влиятельных психиатров советской эпохи. Его труды переводились на многие языки. К нему ездили учиться со всего социалистического мира.

Снежневский создал свою концепцию шизофрении. Она в корне отличалась от западной. Шизофрения — не изолированный приступ. Это континуум. Бесконечный спектр с разной степенью тяжести и динамикой.Он выделил три формы: непрерывнотекущую, приступообразную — рекуррентную — и третью, самую важную, вялотекущую, малопрогредиентную.Что скрывалось за этим сухим термином? Загадка, перевернувшая судьбы тысяч.У пациента не было ярких галлюцинаций. Не было бреда. Не было острых приступов. Тело не корчилось в судорогах. Разум не раскалывался на кричащие осколки. Всё выглядело вполне обычно. Но Снежневский видел иначе. За этой нормальностью скрывался диагноз.По его концепции, вялотекущая шизофрения характеризовалась стёртыми, едва заметными симптомами: «особый склад мышления», «странные интересы», «нарастающая эмоциональная скудность», «неправильные оценки реальности».И поэтому — шизофрения.

Вот здесь и начинается самое интересное. Западная психиатрия — это DSM, это ICD, это списки. Четыре столпа, на которых держится диагноз шизофрении: галлюцинации, бред, дезорганизованное мышление, негативные симптомы. Убери хотя бы один — диагноз рассыпается. Так работает весь западный мир.А теперь смотрите внимательно.В советской концепции ни один из этих симптомов не был обязателен. Ни один. Человек мог не слышать голосов, мог не бредить, мог мыслить связно и логично, мог не терять волю и эмоции. По всем западным учебникам — он здоров.Но по советской концепции — он уже болен.Что же оставалось? Что было достаточно? Всего две вещи: «странный характер» и «реформаторские идеи».Два слова — и диагноз «вялотекущая шизофрения» приклеен навсегда.

Вот за эту точку и ухватилась советская система.

Если «реформаторские идеи» — это критерий диагноза, то любой диссидент мог быть психически больным. И не просто больным, а больным шизофренией — то есть пожизненной болезнью, требующей принудительного лечения, безопасного только в стенах специализированной больницы.

В 1969 году КГБ в официальной докладной записке в ЦК КПСС, подписанной Юрием Андроповым, предложил использовать психиатрию как инструмент обхода судебной системы. Дело в том, что открытые политические процессы, особенно после дела Синявского и Даниэля в 1966 году, стали привлекать внимание западной прессы и портить репутацию советского правосудия. Психиатрическое освидетельствование оказалось гораздо проще. Не нужен открытый суд. Не нужны международные наблюдатели. Диагноз ставит комиссия психиатров. Решение — формально — не юридическое, а медицинское. Пациент, признанный невменяемым, направляется в специальную психиатрическую больницу на неопределённый срок — пока комиссия не решит, что он «излечился».

Практика расцвела. В специальных психиатрических больницах МВД в Днепропетровске, Сычёвке, Казани, Благовещенске, Орле, Ленинграде, Черняховске оказались десятки, а по некоторым подсчётам и сотни диссидентов. Среди самых известных — писатель Владимир Буковский, математик Леонид Плющ, генерал Пётр Григоренко, поэт Виктор Некипелов, правозащитница Наталья Горбаневская, которого держали в Днепропетровской спецбольнице с диагнозом «вялотекущая шизофрения».

Оружием в этих больницах стал весь арсенал советской психиатрии 1960–1970-х годов. Сульфозин. Галоперидол в больших дозах, вызывавших тяжёлые экстрапирамидные побочные эффекты — мучительную скованность мышц, тремор, жестокую дистонию. Трифтазин. Мажептил. Аминазин в массивных дозах. Электрошок — без анестезии, без миорелаксантов. Первозданный вариант 1930-х годов, когда адские судороги ломали пациентам кости и разрывали мышцы. Инсулиновые комы.

Показания Плюща после освобождения, свидетельства Буковского в его книге «И возвращается ветер» (1978), воспоминания Григоренко в мемуарах «В подполье можно встретить только крыс» (1981), отчёты Натальи Горбаневской — все они описывают один и тот же ужас. Медицинские препараты применялись не как лечение, а как инструмент контроля. Сульфозин был орудием пытки — три кубика инъекции вызывали боль, после которой пациент не мог двигаться несколько суток. Галоперидол в больших дозах без корректоров вызывал акатизию — мучительное двигательное беспокойство, при котором невозможно стоять, сидеть, лежать. Некоторые пациенты предпочли бы физическую боль.

Это — химические пытки. Они не оставляли видимых следов. Они выглядели как «лечение». Они укладывались в медицинский язык.

Но фактически это было пытками. Без того этического нейтралитета, который добавляет медицинский контекст.

В 1971 году Владимир Буковский, сам неоднократно проходивший через советские психиатрические учреждения, сумел передать на Запад документы, содержащие истории болезни шести диссидентов, ставших жертвами советской карательной психиатрии. Эти материалы были переведены и опубликованы, что вызвало огромный международный резонанс.

В 1977 году на конгрессе Всемирной психиатрической ассоциации (World Psychiatric Association, WPA) в Гонолулу советская делегация подверглась жёсткой критике. Была принята Гавайская декларация — первый в истории формальный этический кодекс WPA, в котором прямо говорилось о недопустимости использования психиатрических средств в политических целях.

Советская психиатрия проигнорировала критику и декларацию. Продолжали «лечить» инакомыслящих.

В 1983 году на конгрессе WPA в Вене Всесоюзное общество психиатров (профессиональная организация советских психиатров) было вынуждено выйти из WPA под угрозой исключения. Это было беспрецедентное событие в истории мировой психиатрии. Целая национальная школа оказалась вне международного профессионального сообщества.

Советская сторона вернулась в WPA только в 1989 году — уже в перестроечные времена, после частичных признаний и обещаний реформ.

В 1984 году в США на слушаниях Комиссии по безопасности и сотрудничеству в Европе (CSCE) выступили бывшие советские психиатры-эмигранты, описавшие систему изнутри. В 1989 году делегация APA (American Psychiatric Association) посетила советские психиатрические больницы. Отчёт делегации стал одним из важнейших документов эпохи. Американские психиатры подтвердили: ими обнаружены многочисленные случаи злоупотребления психиатрией в политических целях.

Распад СССР в 1991 году принёс в постсоветское пространство формально новую эпоху. Концепция «вялотекущей шизофрении» в её советском виде была официально отвергнута. МКБ-10, внедрённая в 1990-е годы, не содержит такого диагноза. Политические репрессии через психиатрию в открытом массовом виде прекратились.

Но инерция продолжала жить.

2001 год. Санкт-Петербург. Психоневрологический институт имени В. М. Бехтерева. Одно из ведущих психиатрических учреждений постсоветского пространства. Именно сюда я приехал, чтобы начать специализацию. Бехтеревский институт. Место с колоссальной историей. Место, где стены помнят всё. Конец XIX — начало XX века. В этих коридорах преподавал сам Владимир Михайлович Бехтерев. Его тень всё ещё незримо присутствовала здесь. Но им двигал не только он. Выдающиеся психиатры советской эпохи оставили свой след: Иван Случевский, Михаил Кабанов, Раиса Голант, Борис Воскресенский. Их имена высечены в памяти этого учреждения. И до сих пор сюда едут учиться — из стран СНГ, из Восточной Европы, из Азии. Что влечёт их? Знание? Опыт? Или тайны, скрытые в этих стенах?

В Бехтеревском я увидел лучшее, что было в советской психиатрической школе. Вдумчивые, порой блестящие клиницисты. Глубокие клинические разборы. Внимательное отношение к пациенту. Гуманистическую традицию, восходящую к самому Бехтереву. Я многому научился у моих учителей, и я им глубоко благодарен.

Но в Бехтеревском — как и везде на постсоветском пространстве — были и теневые стороны, которые я не имею права замолчать в этой книге.

Клиника. Тихий коридор, заляпанный зеленой краской. На стене — трещина, похожая на зигзаг молнии. За дверью кабинета — мужчина лет тридцати пяти смотрит в окно, сжимая кулаки. Его доставили сюда час назад: он кричал на улице, размахивал руками. Возможно, это реакция на развод. Возможно, передозировка. Возможно, маниакальный приступ.Но уже через сорок минут в его карте появится аккуратная запись: «F20.0 — параноидная шизофрения». Чернильная печать. Без права на исправление.Западный психиатр перепроверит диагноз через пять лет. Здесь он станет клеймом.Этот диагноз — не просто строчка в истории болезни. Он отнимет работу. Лишит водительских прав. Разрежет брачный контракт, как скальпелем.Картонная обложка. Синяя печать. Приговор.

Нет, карательной психиатрии в прямом смысле здесь не было. Но это — наследие той же культуры, в которой диагноз работает скорее как социальная метка, чем как научно-обоснованное клиническое суждение.

Второе — практики фиксации. В отделениях я видел пациентов, фиксированных к кроватям на долгие сроки — иногда на целые сутки. Формально это был «вынужденный метод при возбуждении». Однако фактически, зачастую это становилось следствием нехватки персонала и привычки прибегать к механическому сдерживанию вместо применения мягких седативных методов или усиленного ухода.

Третье — язык. Персонал говорил о пациентах часто в обезличивающей манере. «Больной из 12-й палаты». «Шизофреник из четырнадцатой». Не по имени. Не как о личности. Как о статистической единице в своей подопечной группе.

Четвёртое — практики ЭСТ. Тут стоит задержаться. В Бехтеревском электрошок применялся, и это было профессионально оправдано — ЭСТ, как я покажу в следующей главе, доказанно эффективен при определённых состояниях. Но как именно его применяли? Ответ заставляет содрогнуться. Методика в постсоветских клиниках безжалостно отставала от мировых стандартов. Анестезия? Не всегда. Миорелаксанты, защищающие тело от сокрушительного судорожного удара? Не всегда. Параметры напряжения и тока, бьющего по мозгу? Не всегда отвечали современным стандартам. Даже количество сеансов в курсе не всегда имело под собой хоть какое-то обоснование. Почему? Как система могла это допустить? Загадка, ответ на которую кроется в самом механизме тогдашней психиатрии.

Пятое. Возможно — самое важное. Культура невопросов. Молодой врач переступал порог отделения — и попадал в ловушку. Ему нельзя было задавать неудобные вопросы. Нельзя было требовать ответа: почему этому пациенту вводят такую огромную дозу галоперидола? Нельзя было спорить с заведующим. Нельзя было предлагать альтернативные подходы, вычитанные в иностранных журналах. А если всё же спрашивал — кожей мгновенно ощущал: в следующий раз лучше молчать.

Эта культура невопросов — прямое наследие советской системы. Системы, в которой иерархия важнее, чем истина. В которой опыт старшего считается выше, чем данные исследования. В которой «так сложилось» — достаточное обоснование.

И именно в этой культуре прорастают все ошибки, о которых я пишу в этой книге. Не потому, что люди злы. А потому, что они привыкли молчать.

Возвращаясь в 2026 год и глядя назад, я хочу сказать важное о советской психиатрии и о её наследии.

Не вся советская психиатрия была карательной. Назвать её только пыточным инструментом — значит грубо исказить правду. Миллионы пациентов проходили через психиатрические учреждения страны, и многие из них действительно получали помощь. Бесплатную, доступную, а в рамках своих жёстких ограничений — добросовестную. В СССР работала развитая сеть психиатрической службы, выращивались прекрасные клиницисты. Но были и другие — те, кто отказывался молчать, кто сопротивлялся злоупотреблениям системы и платил за это собственной карьерой. Диссиденты-психиатры Семён Глузман, Александр Волошанович — их имена стали вызовом, брошенным империи белых халатов.

Но советская психиатрия не защитила себя от внутренних злоупотреблений. Она не создала эффективных этических механизмов. Она не выстроила культуру, в которой молодой врач мог бы оспорить решение старшего коллеги. Она приняла концепцию «вялотекущей шизофрении» без должной методологической критики, и эта концепция стала инструментом в руках репрессивного государства.

Ответственность за это лежит не только на КГБ, не только на Снежневском, не только на психиатрах, подписавших «экспертные заключения» в Институте Сербского. Она лежит на всей профессии. На миллионах врачей, которые знали или могли знать, что происходит, — и молчали.

Я тоже был в этой цепочке молчания. В начале 2000-х я видел то, чего не должно было быть, и молчал, потому что был молод, не имел голоса, боялся. Я и сейчас знаю многих коллег, которые продолжают молчать — в отделениях, где применяются устаревшие методы, где пациенты лишены права голоса, где иерархия важнее истины.

Эта книга — моё запоздалое высказывание. Моё признание в том, что я молчал, когда должен был говорить. И моя попытка начать говорить сейчас — не только о прошлом, но и о настоящем. Не только о советской эпохе, но и о том, что мы унаследовали от неё и что до сих пор живёт в наших стенах.

Снежневский умер в 1987 году, в самом начале перестройки. Он не успел увидеть, как официальные издания МКБ в 1990-е откажутся от концепции «вялотекущей шизофрении». Не успел увидеть, как его наследие будет пересматриваться.

Но его влияние не исчезло. Многие психиатры, обучавшиеся у его учеников или учеников его учеников, до сих пор мыслят в его категориях. Постсоветская психиатрия прошла через полноценный реформационный процесс лишь частично. В некоторых учреждениях и в некоторых странах бывшего СССР элементы старой культуры сохраняются до сих пор.

И это не абстрактная проблема. Это — проблема пациентов, которые каждый день приходят на консультацию к психиатру, обученному в советской парадигме, и получают диагнозы, лечение и стигму, сформированные в этой парадигме.

Преодоление советского наследия в психиатрии — не задача одного поколения. Это — работа нескольких поколений. Это — долгая, трудная, профессиональная культурная работа. И она должна быть сделана — иначе призраки карательной психиатрии не уйдут из наших отделений. Они не уйдут сами. Их надо изгонять — сознательно, с опорой на науку, на этику и на мужество.

Это наше собственное изгнание бесов. Не средневековое, а современное. Не через обряды, а через реформы.

В следующих главах — когда мы выйдем на след современной пандемии безумия — нас ждёт разоблачение. Мы увидим: советская психиатрия оставила нам в наследство не просто методы. Она передала вирус. Культуру молчания. Культуру ложной иерархии. Культуру слепого «так принято». И этот вирус работает не только против пациентов. Он работает на тех, кто сегодня торгует мистическими услугами. Потому что молчание — это универсальный ресурс. Ресурс безликий. Абсолютный. Им воспользуется кто угодно.

И пока мы, психиатры, молчим о своих собственных грехах, мы не имеем морального права требовать от общества, чтобы оно заговорило о грехах расстановщиков, регрессологов и продавцов сфабрикованного счастья.

С себя. С себя начнём.