14Глава 11. Юнг и коллективное бессознательное: когда психиатрия встретилась с мифом
В 1913 году тридцативосьмилетний Карл Густав Юнг (Carl Gustav Jung, 1875–1961), ведущий швейцарский психиатр, некогда любимый ученик Зигмунда Фрейда и его назначенный «наследник», а ныне человек, только что порвавший с учителем, начал слышать голоса.
Он видел фантастические картины. Он беседовал с фигурами, которые появлялись перед его внутренним взором — с мудрым старцем, которого он назвал Филемоном, с существом по имени Салома, с другими. Ему казалось, что Европа скоро будет залита «морем крови». Это было в конце 1913 года — за восемь месяцев до начала Первой мировой войны.
Юнг провалился в то, что сам позже назовёт «конфронтацией с бессознательным». Галлюцинации. Параноидные идеи. Искажение реальности. На языке современной психиатрии это — чистый психотический эпизод. Белый халат, смирительная рубаха, палата. Но Юнг не был госпитализирован. Почему? Он не потерял работоспособности. Днём — приём пациентов, лекции, книги. Ночью — разворачивался ад. Он сам осознавал: происходящее ненормально. Он не сдался безумию — он пошёл в его чёрную глотку. Записывал, зарисовывал, фиксировал каждый удар изнутри. Так родилась «Красная книга» — иллюстрированный каллиграфический манускрипт, хранивший тайну почти полвека. Опубликована она будет лишь в 2009 году, через сорок восемь лет после его смерти.
Этот эпизод, продолжавшийся с 1913 по 1919 год, стал, по его собственному признанию, материалом всей его дальнейшей теоретической работы. Образы, которые являлись ему в те годы, легли в основу его концепций коллективного бессознательного и архетипов. Всё, чем знаменит юнгианский анализ, по сути, родилось из этой шестилетней «контролируемой психотической эпохи» Юнга.
Здесь сразу необходимо сделать важное замечание. Современная психиатрия не считает Юнга больным шизофренией. Клиническая картина не совпадает. Критерии не выполняются. Но как же тогда объяснить этот хаос? Юнг сохранял профессиональную и социальную функциональность. Он мог «входить» и «выходить» из своих переживаний — шагнуть в бездну и вернуться, захлопнув за собой дверь. При шизофрении такое невозможно. Скорее всего, это был тяжёлый невротический кризис с психотическими чертами. Тело и разум корчились под колоссальным давлением: разрыв с Фрейдом, клиническое выгорание, ранний средний возраст, назревание мировой войны.
Но для нашей темы важнее другое. Юнг — единственный из крупных основателей глубинной психологии, кто имел личный опыт психотических переживаний и использовал этот опыт как исследовательский материал. Когда он позже писал о шизофрении, он писал не снаружи, как Фрейд, а изнутри.
Путь Юнга в психиатрию начался задолго до разрыва с Фрейдом. 1900 год. Юнгу двадцать пять. Он переступает порог психиатрической больницы Бургхольцли в Цюрихе. Той самой, где у штурвала стоит Эуген Блейлер. Девять лет Юнг проведёт за этими стенами. Девять лет среди безумия. Что он ищет? За это время он пишет диссертацию, проводит знаменитое исследование словесных ассоциаций и, наконец, наносит удар: публикует первую крупную работу — «Психологию раннего слабоумия» (Über die Psychologie der Dementia praecox, 1907).
Эту книгу часто списывают со счетов. Затмевают ее более поздние, «мистические» труды Юнга. Но именно здесь, в тени будущих мифов, зарыта бомба. Книга полностью соответствовала духу своего времени. Юнг взял метод, отработанный им в ассоциативном эксперименте, и применил его непосредственно к шизофреническим пациентам. Как это работает? Он давал больному список слов-стимулов. Одно за другим. И просил: назови первое, что придет на ум. Затем он анализировал суть ответов. Он замерял время реакции. Изучал характер ответов. И — главное — отмечал моменты, где мысль спотыкалась, где рвалась связь и возникали странные, пугающие ассоциации. Что скрывается за этими сбоями? Юнг уже знал ответ.
Вывод Юнга был таков: за каждым странным ответом скрывался «комплекс» — эмоционально заряженное, часто травматичное содержание, не интегрированное в сознание. У пациентов с ранним слабоумием эти комплексы были особенно мощными и, по гипотезе Юнга, могли непосредственно проникать в сознание, создавая галлюцинации и бред.
Это была блестящая клиническая работа. Она оказала прямое влияние на Блейлера, в том числе на выбор им термина «шизофрения» — «расщеплённый ум», то есть ум, в котором различные комплексы существуют изолированно, не интегрируясь.
В «Психологии раннего слабоумия» Юнг сделал ход, который перевернул игру. Одно предположение. Одна гипотеза, которой позже придется еготнуть. Он заявил: комплекс шизофреника вырабатывает токсин. Некое вещество. Невидимый убийца, который поражает здоровый мозг, парализует его нормальную работу — и распахивает настежь двери сознания. Бессознательное прорывается наружу, как темная вода сквозь треснувшую плотину. Это была смелость, граничащая с безумием. Но разгадка оказалась иной. Токсин? Его не существовало. Никаких веществ найдено не было. Выстрел в пустоту. И позже сам Юнг отступил, молча похоронив эту идею.
И вот здесь — момент, от которого зависит всё. Запомните его.Юнг. Блейлер. Фрейд. Учёные той эпохи. Они не боялись выдвигать биологические гипотезы — даже когда не могли их проверить. Смелость? Да. Но не только.Потому что дальше происходило главное. Гипотеза не подтверждалась эмпирически — и Юнг её отбрасывал. Без сожалений. Без оговорок. Отбрасывал — и шёл дальше.Это называется научным подходом.А теперь посмотрите вокруг. Современные эзотерические школы держатся за свои идеи. Невзирая на отсутствие доказательств. Невзирая ни на что.Одно и то же слово — «гипотеза». Два противоположных мира.
После разрыва с Фрейдом в 1913 году и после личного психотического кризиса 1913–1919 годов Юнг вышел к своей зрелой теории.
Главные понятия её можно сформулировать так.
Личное бессознательное — то, что было вытеснено из сознания индивидуально: забытые травмы, подавленные желания, неприемлемые мысли. Это — территория, на которой работал Фрейд.
Коллективное бессознательное — нечто более глубокое. Юнг сделал заявление, которое взорвало основы психологии: существует слой психики, не принадлежащий индивиду. Он общий для всего человечества. Но что скрыто на этом дне? Универсальные психические структуры. Юнг назвал их архетипами. Это не конкретные образы, а формы-матрицы — невидимые чертежи, по которым во всех культурах мира с пугающей точностью отливаются схожие мифологические мотивы. Разным континентам — одни и те же сценарии. Имена этих древних сущностей впечатываются в ткань разума: Герой, Тень, Мать, Мудрый старец, Великая мать. Анима и Анимус — извечное женское, таящееся в мужчине, и мужское, скрытое в женщине. И, наконец, венчающая всё — Самость.
Юнг пришёл к этому понятию, наблюдая два поразительных факта. Во-первых, его пациенты с шизофренией часто продуцировали бредовые и галлюцинаторные образы, которые по содержанию удивительно совпадали с мифологическими сюжетами древних культур — о которых пациент заведомо ничего не мог знать. Во-вторых, похожие мотивы появлялись в снах разных людей, принадлежащих к разным культурам.
Как это можно было объяснить? Юнг предположил: эти мотивы — врождённые. Они передаются не через обучение, а через биологическое наследование самого устройства человеческой психики. Мозг, который эволюционировал в течение миллионов лет, содержит в себе «следы» многовековых общих человеческих переживаний — страха, любви, утраты, поклонения, ритуалов перехода. Эти следы и есть архетипы.
Шизофрения. В этой модели это не диагноз. Это катастрофа. Границы между «я» и коллективным бессознательным истончаются, рвутся и рушатся окончательно. Пациент оказывается затоплен архетипическим материалом. Чужие образы хлещут в разум, как вода в пробоину. Его галлюцинации и бред — не случайный набор бессвязных обрывков. Нет. Это вторжение коллективного содержания в индивидуальную психику. Пациент — не сумасшедший в банальном смысле. Он — тот, в ком прорвалась плотина. Тот, кто переживает в чистом, обжигающем виде то, что в норме воспринимается только смягчённо через мифы, искусство и религиозные ритуалы.
Эта концепция произвела на западную интеллилектуальную элиту сильнейшее впечатление. Юнг получил колоссальную популярность — особенно после Второй мировой войны, когда европейцы искали смысл после пережитой катастрофы. К середине XX века он стал одной из самых влиятельных фигур в культуре — рядом с Фрейдом чаще всего называют лишь Эйнштейна.
Но — и это критически важно для нашей книги — научное сообщество, особенно в англосаксонском мире, относилось к Юнгу скептически. Почему?
Потому что центральное понятие Юнга — коллективное бессознательное и архетипы — не удовлетворяет критерию фальсифицируемости по Попперу.Стоп. Что это значит?Вот что. Невозможно представить себе эксперимент. Невозможно вообразить наблюдение. Ни одно, которое опровергло бы гипотезу о существовании архетипов.Проверим. В снах пациента появляется мифологический мотив? Архетип работает. Не появляется? Он работает скрыто. Появляется совсем другой мотив? Это тоже архетип, просто другой.Теория не может быть опровергнута. Никогда.Следовательно, она не является строго научной.
Это не значит, что юнгианская психология бесполезна. Она дала много тонких наблюдений над человеческой психикой, внесла важный вклад в психологию религии, понимание мифа, литературоведение и культурологию. Но как клиническая дисциплина для лечения психозов, она, подобно классическому психоанализу, не прошла строгой научной проверки.
Современные рандомизированные контролируемые исследования юнгианского анализа при шизофрении практически отсутствуют. То, что есть, не демонстрирует превосходства юнгианского метода над другими формами психотерапии. А антипсихотики — препараты, над которыми Юнг никогда не работал — дают значительно более предсказуемый клинический эффект.
Но есть и другая, более тёмная сторона вопроса о Юнге. Сторона, которую психиатрическая литература долгое время обходила, но которая сегодня заслуживает прямого разговора.
Юнг стал интеллектуальным источником для целого ряда современных эзотерических и псевдотерапевтических школ. Не по своей воле. Он не был эзотериком в шарлатанском смысле. Однако его язык — архетипы, коллективное бессознательное, «целостность психики», «индивидуация», «синхронистичность» — оказался прекрасно приспособлен для вольной реинтерпретации.
Когда на пачках карт Таро сегодня пишут «юнгианский Таро». Когда астрологи говорят об «архетипе Марса» в карте клиента. Когда «расстановщики» объясняют происходящее в расстановке «активацией архетипа Великой Матери». Когда «регрессологи» утверждают, что в прошлых жизнях пациент «встречает свою Тень». Когда «шаманские практики» и «женские круги» ссылаются на Юнга как на свою теоретическую базу.
Вот признание, которое мало кто слышал. Всё это — злоупотребление Юнгом. Не толкование. Не развитие идей. Злоупотребление.Сам Юнг — человек строгой академической культуры. Он писал на языке времён Карла Ясперса и Мартина Бубера. Он никогда не одобрил бы такого использования своих понятий. Никогда.Он был врачом. Не гуру, не мистиком на сцене. Врачом, методологически связанным с психиатрией своего времени. И он требовал от своих учеников клинической осторожности. Требовал — не просил.Он писал против того, что называл «духовной инфляцией». Состояние, при котором человек путает свои индивидуальные переживания с великими духовными истинами. Он видел эту ошибку. Он называл её по имени. И он предупреждал.
Но история неумолима. Теории, ключевые понятия которых не проходят проверку, мгновенно превращаются в идеальный инструмент духовной инфляции. Пустые слова. Непроверяемые концепции. И вот — золотая монета фальшивого номинала чеканится пугающе легко. Откуда современный эзотерик взял свой словарь? Точное попадание: у Юнга. Именно оттуда выужены термины, сегодня разлетевшиеся по кабинетам практикующих «расстановщиков». Задайте им вопрос о теоретическом основании метода. Что вы услышите в ответ? Отговорку-пропуск: «Это юнгианский подход». Иллюзия академичности, за которой — пустота. Какое это имеет отношение к Юнгу? Точно такое же, как астрологическая трактовка «энергии Урана» — к ядерной физике.
И ещё одна тема, которую нельзя обойти, — это отношение Юнга к нацизму. Это больное место в его биографии. В 1933–1934 годах Юнг занял пост председателя Международной общей медицинской психотерапевтической ассоциации — организации, которая в этот период подчинилась нацистскому режиму и исключила еврейских членов из своих немецких подразделений.
Юнг защищался до последнего вздоха. Его версия звучала безупречно: он остался на посту только ради спасения. Чтобы помогать еврейским психоаналитикам. Чтобы сохранить им возможность публиковаться. Чтобы защищать их интересы. Он настаивал: я никогда не был антисемитом. И некоторые его еврейские ученики — например, Эрих Нойманн — клялись, что это правда. Но слова — лишь слова. Истина всегда кроется в бумагах. 1933 год. 1934-й. Строки, от которых сегодня холодеет кровь. Там, между строк, пульсирует диагноз: рассуждения о различиях «арийской» и «еврейской» психологий. Формулировки, которые сегодня невозможно читать без физического дискомфорта. Как же так? Гений-спаситель или хладнокровный конформист?
После войны Юнг публично признал свои ошибки в этом вопросе. Он назвал свои формулировки «глупыми и несправедливыми». Он продолжал работать с еврейскими коллегами. В 1946 году он опубликовал работу «После катастрофы» — развёрнутое осмысление немецкой коллективной вины.
Зачем мы ворошим это сейчас? Не затем, чтобы «отменить» Юнга. Мы ищем другое. Предупреждение. Опасность, скрытая в самой сердцевине теории. Там, где на сцену выходят «коллективные» сущности: «архетипы народа», «душа расы», «дух нации». Послушайте, как звучит. Чувствуете, как податливо, как пластично это мясо смыслов? Исторически такие конструкции — идеальная глина для идеологических манипуляций. Гитлеровцы лепили из нее свои черные мифы. Евангелисты Новой эры выдавливали из нее сладкий культ. Националисты всех мастей жадно вгрызались в эти слова, чтобы оправдать свою ярость. В разные моменты все они находили в Юнге то, что искали. Вина самого Юнга? Нет. Но риск. Риск, вшитый в его теоретическую систему, как взведенная пружина в механизм.
Чем же сегодня остаётся юнгианская традиция в психиатрии?
Главное — идея осмысленности психотических переживаний. Юнг, как и Блейлер до него, сделал невозможное: он вгляделся в хаос шизофренического бреда. В рёв голосов. В обрывки галлюцинаций. Есть ли там смысл? Юнг нашёл его. Бред — не бессмысленный шум. Галлюцинации — не случайный сбой. В них есть структура. В них пульсирует связь с биографией пациента, с его страхами, с его надеждами, с культурой, в которой он вырос. Современная психиатрия не могла это отрицать. Она приняла эту идею, включив её в свой подход. Но как? Не в виде юнгианской онтологии, а в виде клинической мудрости.
Когда современный врач, говоря с пациентом с параноидным бредом, пытается понять этот бред — почему в нём именно ФСБ, почему именно соседи сверху, почему именно отравление через воду — он делает то, чему научили нас Фрейд и Юнг. Он не сводит бред к «шуму в цепях». Он ищет в нём связь с жизнью и внутренним миром человека.
Это — не юнгианский анализ. Это — человечная психиатрия. И юнгианская школа, наряду со фрейдовской, внесла в её формирование огромный вклад.
Но когда юнгианские понятия покидают пределы клинической работы с индивидуальным пациентом и превращаются в рамки «космологии» — происходит нечто другое. Начинается коммерческая эзотерика.
Начало 1990-х. Берт Хеллингер — имя, о котором нам ещё предстоит говорить отдельно — обрушивает на мир свой метод. Он называет его «семейные расстановки». Случайность? Совпадение? Вряд ли. В своих поздних трудах Хеллингер обращается к Юнгу. Его последователи делают это ещё чаще и ещё настойчивее. Загадка скрывается в самой механике: «родовое поле» расстановки подаётся как кровный родственник коллективного бессознательного. «Порядки любви» Хеллингера — как живая плоть архетипических структур. И тогда запускается ловушка. Тысячи людей на всём постсоветском пространстве шагают через Юнга — и попадают прямо к Хеллингеру. А через Хеллингера оказываются втянуты в систему, которая в своём первозданном виде не имеет к Юнгу никакого отношения.
То же самое с регрессологией. С «системными расстановками». С женскими ретритами и мужскими инициациями. Везде где звучит слово «архетип» вне его строгого аналитического значения — скорее всего, мы встретили коммерческую эксплуатацию Юнга.
Сам Юнг умер в 1961 году. Он не увидел ни Вудсток, ни Нью Эйдж, ни Instagram-психологов. Если бы увидел — я подозреваю, он был бы в ужасе. Строгий швейцарский психиатр, любивший логику и классическое образование, — не мог бы одобрить то, что сделали с его наследием.
Итак, на рубеже XIX и XX веков, усилиями Крепелина, Блейлера, Фрейда и Юнга, психиатрия получила четыре важнейших инструмента.
От Крепелина — клинический метод и дихотомию эндогенных психозов.
От Блейлера — само понятие шизофрении и представление о её внутренней психической структуре.
От Фрейда — язык для разговора о бессознательных процессах и понимание психотических симптомов как результата внутреннего конфликта.
От Юнга — внимание к смыслу психотического содержания и понимание того, что в галлюцинациях и бреде отражаются не только личные, но и общечеловеческие темы.
Этот набор концепций — по сей день составляет фундамент того, как мы мыслим о шизофрении. Даже когда современный психиатр не цитирует Фрейда или Юнга, он работает внутри парадигмы, заложенной ими.
Но ничего из этого не лечило. К 1930-м годам психиатрия обладала безупречной теорией и почти пустыми руками у постели больного. И в отчаянии, в лихорадочном поиске хоть какой-то «работающей» практики врачи тех лет бросились туда, о чём мы уже читали в главах 5–7: в сторону инсулиновых ком, пиротерапии, лоботомии. Параллельно с этими радикальными биологическими ударами не утихали и теоретические поиски. В следующей главе мы посмотрим на ещё одну крупную школу, родившуюся на стыке философии и психиатрии в начале XX века — феноменологическую школу — и на её вклад в понимание болезни, которая до сих пор остаётся одной из самых загадочных для медицины.