12Интерлюдия первая. Голос из палаты

Монологи интерлюдий реконструированы автором по реальным историям пациентов; имена и детали изменены, прямая речь восстановлена по памяти и записям.

Меня зовут Рафик. Мне было двадцать шесть, когда меня первый раз положили. Сейчас мне шестьдесят один, так что считайте сами, какие это были годы.

Про голоса рассказывать не буду. Кто слышал — тот знает, кто не слышал — тому не расскажешь. Скажу только, что свои голоса я в итоге знал лучше, чем соседей по лестничной клетке. Голосов я, честно говоря, боялся меньше всего.

Я боялся вторника. По вторникам в отделении делали серу.

Это знали все. С утра по палатам становилось тихо — так тихо бывает, наверное, в казарме перед построением. Санитарка гремела биксами, и мы по звуку угадывали, сколько сегодня. Кому — не говорили. Говорили после завтрака: ты, ты и ты.

Что это такое — я вам объясню просто. Представьте самую высокую температуру, которая у вас была в жизни. Прибавьте к ней ещё. Теперь представьте, что при этой температуре вы не можете повернуться на бок, потому что у вас четыре точки на теле, и каждая — как будто туда залили кипяток, и он не остывает. Не час. Три дня.

Пить хочется так, что снится вода. Утка стоит рядом — а дотянуться не можешь, зовёшь. Кто-нибудь из ходячих подойдёт, подаст. Больные больным помогали. Это, если хотите знать, и было в том отделении единственным настоящим лечением — что мы друг другу воду подавали.

За что делали серу — никто не объяснял. Врачи говорили: показано. Но мы-то знали расписание лучше врачей. Нагрубил санитару — вторник твой. Просился домой слишком часто — твой. Молчишь, лежишь, здороваешься — глядишь, пронесло. Какое же это лечение, если оно за поведение? Это не лечение. Только вслух так говорить было нельзя. Скажешь — значит, «нет критики к своему состоянию». А раз нет критики — значит, что? Значит, вторник.

Потом это кончилось. Не сразу, не в один год, но кончилось — новые лекарства пошли, новые врачи пошли, которые на серу смотрели уже как я на неё смотрел. Мне сейчас капают укол раз в месяц, современный, голоса — как радио за стеной: знаю, что бормочет, но слов не разбираю. Внуков вожу в школу.

А вторник во мне остался. Сорок лет прошло — я в поликлинике, когда медсестра говорит «пройдите в процедурный», чувствую, как спина мокреет. Спина помнит. Ей же никто не объяснил, что времена изменились.

Вы там пишете книжки, я знаю. Вы напишите вот что. Болезнь мою мне Бог дал, я с ней договорился. А вторники мне сделали люди. С дипломами. И вот с этим договориться труднее.