18Глава 15. Антипсихиатрия: Лэйнг, Базалья и пределы движения

В один летний вечер 1967 года в лондонском районе Истенд, в большом ветхом доме под названием Кингсли-холл, происходила странная сцена. Молодая женщина по имени Мэри Барнс лежала на полу, завёрнутая в одеяло, окружённая несколькими мужчинами и женщинами разного возраста. Мэри была бывшей медсестрой, обратившейся за помощью с диагнозом «параноидная шизофрения». Теперь она проходила «возрождение» — так это называл её куратор. Она переживала свою болезнь как регрессию к младенческому состоянию: испражнялась на стены и размазывала экскременты. Её не принуждали, не кололи аминазином, не водили в душ и не ругали. Ей позволяли пройти через это, пока она сама не захочет вернуться.

Запомните это имя: Рональд Дэвид Лэйнг. 1927–1989. Возможно — самый знаменитый и самый противоречивый психиатр второй половины XX века.Шотландец. Университет Глазго. Служба в британской армии. И — Тавистокская клиника в Лондоне. Жерло британской психиатрической машины, через которое он прошёл. Что вынес оттуда? Огромное обаяние. Острейший интеллект. И книгу. «Разделённое Я», The Divided Self, 1960 год.Одна работа. Один текст. И — взрыв. Это один из самых продаваемых психиатрических текстов XX века.Но как один текст мог стать одновременно одним из самых спорных?

Лэйнг посмотрел на шизофрению новым взглядом. До него господствовало представление, унаследованное от Крепелина: шизофрения — болезнь мозга, ведущая к деградации, непостижимая, требующая медикаментозного контроля. Пациент — объект, симптомы — нонсенс, задача врача — подавить проявления болезни.

Лэйнг предложил другое. Он сказал: давайте допустим, что шизофреник — это человек, который говорит нам нечто осмысленное, если мы научимся слышать. Его бред — не хаос, а защитная стратегия против онтологической незащищённости — глубокого, невыносимого ощущения, что сам факт твоего существования под угрозой. Его симптомы — попытка сохранить хоть какое-то «я» в мире, где «я» рассыпается.

В «Разделённом Я» Лэйнг обнажает механизм. Человек, загнанный в угол угрозой онтологической безопасности, совершает раскол. Он создаёт внешнее «ложное я» — послушную маску, отвечающую требованиям социума. А внутрь, в глухую темноту, прячет «истинное я» — нагое, уязвимое, беззащитное. Разрыв растёт. Щель становится бездной. И вот «ложное я» захватывает власть. Что происходит дальше? Психотический срыв. Больной с головой уходит в бред. Зачем? Бред — это не распад, а последний щит, отчаянно защищающий остатки истинного я.

Эта формулировка была невероятно популярна в 1960-е. Тысячи молодых людей той эпохи узнали в ней себя. «Разделённое Я» стало книгой культурного движения — наряду с «Одномерным человеком» Герберта Маркузе, «Безумием и цивилизацией» Мишеля Фуко и романами Кена Кизи. Это было время, когда казалось, что сама идея «нормальности» — репрессивная конструкция, навязанная буржуазным обществом для подавления свободы.

Но Лэйнг шёл дальше. В работах начала и середины 1960-х — вместе с Аароном Эстерсоном в книге «Здравомыслие, безумие и семья» (Sanity, Madness and the Family, 1964), с Дэвидом Купером, которому, собственно, и принадлежит термин «антипсихиатрия», — Лэйнг стал утверждать, что шизофрения не существует как болезнь. Это ярлык, который общество (прежде всего семья) наклеивает на тех, кто не вписывается. Это разумный ответ на неразумный мир. Сойти с ума в сумасшедшем мире — это, возможно, проявление здоровья.

1965 год. Лондон. Слово, которое ничего не значит для девяноста девяти процентов прохожих. Филадельфия.Не американский город. Греческий. «Братская любовь».Лэйнг и его коллеги берут это слово и кладут его в основание ассоциации — Филадельфийской ассоциации, не имеющей никакого отношения к Филадельфии за океаном. Странный выбор? Только на первый взгляд. Всё решает перевод.Дальше — адрес. Кингсли-холл. Первое учреждение ассоциации в Лондоне. Не клиника. Не больница. Дом.В этом доме живут все вместе. Пациенты. Терапевты. На равных.Здесь нет диагнозов.Нет лекарств.Нет принудительного лечения.Ни одного штампа в карте. Ни одной таблетки в руке. Ни одной запертой двери.Пациент может свободно переживать свой психоз — как «путешествие внутрь». И рядом всегда кто-то из сотрудников. Не чтобы остановить. Не чтобы исправить. Чтобы сопровождать.

Кингсли-холл проработал пять лет. Через него прошли десятки людей. Некоторые, как Мэри Барнс, впоследствии даже написали книги о своём опыте. Кто-то, судя по отзывам, действительно вышел оттуда в лучшем состоянии, а кто-то — в худшем. Статистики не велось. Эксперимент закрыли в 1970 году под давлением соседей и властей. От самого здания остались только фотографии и легенда.

Но Лэйнг был не единственным и даже, пожалуй, не самым важным в этом движении.

Северо-восток Италии. Крошечная Гориция, приграничная с Югославией. 1961 год. Новым директором психиатрической больницы назначен Франко Базалья. Ветеран войны. Член Итальянской компартии. Профессор Миланского университета. 1924–1980.Что ждало его за стенами учреждения? То же самое, что видел до него любой молодой психиатр в послевоенной Европе. Но одно дело — слышать, другое — шагнуть в эту реальность самому.Базалья вошёл в больницу.И замер.Клетки. Решётки. Смирительные рубашки, стягивающие чужие тела. Портативные электрошоковые аппараты, готовые прожечь мозг. И кладовые. Глухие кладовые, где в пыльной тьме лежали личные вещи. Вещи пациентов, которых давно забыли. Тех, за кем так никто и не пришёл.Кто эти люди? Больные или узники? Где пролегает граница между лечением и насилием? Базалья смотрел на решётки — и уже знал ответ. Система была обнажена. И она была чудовищна.

Базалья сделал простой шаг. Он отменил привязывание пациентов к кроватям. Он отменил изоляцию. Он отменил клетки. Он сказал персоналу: пациент — это человек. Мы с ним работаем вместе. Не против него.

В 1964 году на конгрессе в Лондоне Базалья выступил с докладом под названием «Разрушение психиатрической больницы как места институционализации». Идея была проста и радикальна: психиатрические больницы сами являются патогенными. Они делают людей больными. Они превращают страдание в хроническое состояние. Их надо закрыть.

Базалья стал лидером движения. В Италии его окрестили «демократической психиатрией». Врачи, пациенты, их семьи, профсоюзы, политические партии — все они однажды шагнули в один ряд. К концу 1970-х это было уже не просто братство — это была массовая политическая сила, неудержимая, как лавина.13 мая 1978 года. Рим. Парламент Италии принимает Закон 180. Закон, который навсегда войдёт в историю как «Закон Базальи».Что же совершил этот документ? Разоблачение. Впервые в истории государства закон постановил: психиатрические больницы в Италии должны быть закрыты. Приём новых пациентов в эти заведения запрещён. Строительство новых — тоже. Никаких больше каменных мешков. Помощь отныне должна течь иными путями — через живую сеть центров психического здоровья в самом сообществе. Centri di Salute Mentale.

Италия стала первой страной в мире, закрывшей свои асилумы.

Это был триумф антипсихиатрического движения. Но история, как часто бывает, оказалась сложнее, чем ожидали её авторы.

Базалья сам умер в 1980 году, всего через два года после принятия закона. Ему было пятьдесят шесть. Он не дожил до того, чтобы увидеть, что случится с его реформой.

А потом закон столкнулся с реальностью. Принять закон о закрытии больниц — одно. Построить работающую сеть центров помощи в сообществе — совсем другое. В многих регионах Италии денег на центры не хватило. Персонал оказался недостаточно обученным. Координация была хаотичной. Тысячи пациентов, выписанных из бывших асилумов, оказались на улице. В тюрьмах. В частных приютах сомнительного качества. Родственники, получившие обратно своих тяжело больных близких, часто не знали, что с ними делать. И тогда появилось явление, которое итальянцы назвали il rito della porta girevole — «ритуал вращающейся двери». Пациент попадает в острое отделение. Его выводят. Возвращают семье. Наступает срыв. Снова острое отделение. Снова выводят. Снова семья. Снова срыв. Дверь вращается.

В 2020 году в журнале European Journal of Public Health было опубликовано квазиэкспериментальное исследование, показавшее, что введение Закона 180 связано со статистически значимым увеличением уровня самоубийств в Италии в последующие годы. Это не доказывает, что закон был ошибкой, но показывает, что реальные последствия реформы оказались далеки от идеализированных ожиданий её авторов.

Мораль проста. Закрыть плохое — не значит построить хорошее. Отменить институцию — не значит автоматически обеспечить её более человечную альтернативу. Если у государства есть воля и деньги на создание реальной сети помощи в сообществе — реформа Базальи работает. Если нет — она превращается в выписку больных из одного учреждения в никуда. В Италии это удалось в одних регионах (прежде всего в Триесте, где Базалья проработал последние годы) и не удалось в других. Сегодня итальянский опыт изучают психиатры всего мира — и как успех, и как предостережение.

А что случилось с Лэйнгом?

Лэйнг — наверное, один из самых трагических персонажей этой книги.

К концу 1960-х он был суперзвездой. Он ездил с лекциями по всему миру. Его книги продавались миллионами. Он дружил с рок-звёздами, актёрами, философами, экспериментировал с психоделиками и много пил. Он всё меньше занимался клинической работой и всё больше — своим образом и голосом в культуре.

К середине 1970-х всё вокруг начало рушиться. Друзья и коллеги отворачивались один за другим. Супружеская жизнь рассыпалась в прах. Собственный сын, Адриан, впоследствии обнажил рану: он написал книгу об ужасном детстве в семье Лэйнга. Алкоголь лился рекой. В 1987 году ударил новый кошмар — медицинская лицензия отозвана. Коллегия вынесла вердикт: его психическое состояние больше не позволяет ему практиковать. Депрессия сжала горло. А потом — 1989 год. Южная Франция. Теннисный корт. Лэйнг внезапно падает. Инфаркт. Ему был шестьдесят один год.

Его наследие — минное поле. На одном краю — «Разделённое Я». Книга, разорвавшая XX век. Она впервые осмелилась произнести: внутренний мир шизофреника — не хаос. Не нонсенс. В нём есть смысл. Это был переворот. Фундамент новой клинической культуры.Но дальше — трещина. Он заявил: шизофрении не существует. Только ярлык — инструмент семейной и социальной политики. Галлюцинации, бред — не симптомы, а «путешествия души». Им не нужно мешать. Им надо дать совершиться.Стоп. Что?Нейробиология. Генетика. Нейровизуализация. Три науки. Три независимых источника. Терабайты данных. Всё это сходится в одной точке: шизофрения имеет биологическую основу. Отрицать её — значит отрицать очевидное. Его поздние утверждения были неверными тогда. Они остаются неверными сейчас.

Самое болезненное — истории конкретных людей, которым идеи Лэйнга стоили лечения. Родители в 1970-е читали его книги, отказывались от психиатрии, отказывались от аминазина, давали своим детям «пройти через это», как советовал Лэйнг. Часть этих детей пережила психоз и возвращалась. Часть — не возвращалась. Часть — покончила с собой. Часть — провела остаток жизни в хроническом состоянии, от которого могла бы быть убережена своевременным лечением.

Так что же нам взять у антипсихиатрии и что отвергнуть?

Взять нужно вот что.

Первое — обязательное уважение к пациенту как к человеку. Его симптомы — не нонсенс, они несут смысл. С ним нужно разговаривать, его нужно слышать, его страдания нужно признавать. Этот принцип Лэйнга, возникший после встречи с Бейтсоном в Пало-Альто, навсегда изменил клиническую культуру в лучшую сторону.

Второе. Внимание к социальному и семейному контексту. Пациент не живёт в вакууме. То, как с ним обращается семья, как его воспринимает общество, как институция его содержит, — всё это влияет на течение болезни. Базалья показал, что сама институция может быть патогенной, — и это неопровержимый урок.

Третье. Право пациента на достоинство. Закон Базальи вернул итальянским пациентам гражданские права, которых они были лишены десятилетиями. Это — необратимое моральное достижение. Сегодня такие же права закреплены в Конвенции ООН о правах инвалидов (2006 год) и в законодательстве большинства развитых стран.

Отвергнуть нужно тоже важное.

Первое. Утверждение, что шизофрении не существует. Это — идеологический тезис, не выдерживающий проверки эмпирическими данными. Шизофрения существует. Она имеет биологическую основу. Она требует специфического лечения. Отрицание её существования вредит больным, а не помогает.

Второе. Романтизация психоза. Психоз — это не «путешествие души». Это — страдание. Мучительное. Разрушительное. Иногда — смертельно опасное. Не дать человеку антипсихотик в острой фазе, потому что «это его духовный путь», — это форма насилия над его страданием.

Третье. Осуждение медикаментозной терапии как таковой. Современные нейролептики — далеко не идеальное лечение: у них много побочных эффектов, они не всегда работают, против многих симптомов они бессильны. Но для большинства пациентов в острой фазе психоза они спасают жизнь — в буквальном смысле. Отказ от них по идеологическим соображениям — преступление перед пациентом.

И здесь — ещё одна важная мысль для всей этой книги.

Антипсихиатрия, при всех своих ошибках, была научным движением. Её авторы читали, писали, публиковались, спорили, ошибались, исправлялись. Лэйнг к концу жизни признавал многое из того, что говорил в молодости, преувеличением. Базалья постоянно подчёркивал, что его реформа — не конец, а начало долгого пути. Это — внутри научной дискуссии.

Когда сегодняшний саентолог или тета-хилер берёт эти идеи из контекста, вырывает несколько цитат — «шизофрении нет», «психиатрия создаёт больных», «лекарства — это яд» — и пускает их в социальные сети, он делает две вещи одновременно. Он фальсифицирует аргументы Лэйнга и Базальи, превращая нюансированные научные споры в упрощённые лозунги. И он использует авторитет этих имён, чтобы продать собственные услуги за деньги.

Лэйнг не продавал сертификатов «Лэйнговский расстановщик». Базалья не брал денег за «тренинг деинституционализации». Они были врачами. Они ошибались, но они искали. Они жили своей работой и часто разрушали себя ей. Это отличает их от современных «духовных учителей», которые ссылаются на их имена ради собственной выгоды.

Антипсихиатрия — часть истории научной психиатрии. Современные «целители», использующие её язык, — не её продолжение, а её пародия.