1 / 36
От автора
Три факта, с которых нужно начать эту книгу.
Первый. По отчёту Всемирной организации здравоохранения за 2022 год, в 2019 году около одного миллиарда человек в мире жили с тем или иным психическим расстройством. Один миллиард — каждый восьмой житель Земли. Ни одно соматическое заболевание — ни сердечно-сосудистое, ни онкологическое, ни инфекционное — не носит столь массового характера. И этот миллиард не уменьшается. Он растёт.
Второй. По оценкам тех же экспертов ВОЗ, примерно семьдесят процентов людей, нуждающихся в квалифицированной психиатрической и психотерапевтической помощи, её не получают. В странах с низким и средним уровнем дохода этот разрыв достигает восьмидесяти пяти процентов. Мировой рынок, оставленный без качественных услуг, заполняется чем угодно, только не медициной.
Третий. В этот вакуум устремляются расстановщики по Хеллингеру, «тета-хилеры», регрессологи, авторы «уникальных методик», экстрасенсы, потомственные целители, основатели «энергетических школ» и «духовных практик». Каждый из них обещает исцелить в несколько сеансов от того, что настоящая психотерапия лечит годами, а настоящая психиатрия — управляет, но не всегда излечивает. У каждого из них сотни тысяч подписчиков в социальных сетях и тысячи благодарных клиентов, оплачивающих этот поток обещаний.
Это — пандемия безумия. И в отличие от вирусной пандемии, против которой наука умеет создавать вакцины и противовирусные препараты, против этой пандемии до сих пор не изобретено ничего действенного. Более того — значительная часть общества, включая государственные институты и законодательные органы, молчаливо соглашается с её распространением.
Эта книга о том, как мы к этому пришли. И о том, кто на самом деле в этой истории находится в состоянии безумия.
В начале двухтысячных годов в палате одной из бакинских психоневрологических больниц я увидел сцену, которую никогда не забуду.
Пациенту готовились ввести сульфозин. Это было обычным делом — как для кого-то чистить зубы утром. Лекарство подогрели на водяной бане, чтобы масляная суспензия серы равномернее распределилась в мышце. Укол ставили глубоко, в обе ягодицы и под обе лопатки — так называемый «сульфозиновый крест». После инъекции пациент должен был получить жар до сорока градусов, сильную боль, невозможность двигаться в течение нескольких суток. Это называлось «лечением». Это называлось «пиротерапией» — нагреть организм и тем самым «встряхнуть» центральную нервную систему.
Никакое клиническое исследование никогда не подтвердило эффективность сульфозина при шизофрении. Более того, к 2000 году во всём научном мире этот метод был давно отвергнут как бессмысленный и жестокий. Но в Баку, Санкт-Петербурге и других городах постсоветского пространства его продолжали применять — потому что так было принято, потому что так учили, потому что у персонала возникало ощущение, будто они «что-то делают».
Я был молодым врачом. Я стоял и смотрел. Я понимал, что то, что сейчас произойдёт, не является медициной. И я задал себе вопрос, который с тех пор уже двадцать с лишним лет не отпускает меня: кто на самом деле в этой сцене находится в состоянии безумия?
Пациент, страдающий галлюцинациями, не опасный ни для кого, кроме самого себя, которому сейчас причинят несколько дней невыносимой боли во имя несуществующей терапии? Или персонал, годами практикующий метод без научного обоснования и убеждённый в его полезности?
Тот же вопрос я задаю сейчас — но уже в гораздо более широком контексте.
Безумец ли тот, кто сидит в закрытом отделении и слышит голоса, не причиняющие никому вреда, кроме него самого? Или безумец — тот, кто с трибуны стотысячной аудитории в социальной сети обещает «очистить карму» за сорок пять тысяч рублей и получает каждый день десятки желающих, при этом ни один государственный орган не считает нужным вмешаться?
Этой книгой я хочу попытаться дать ответ на этот вопрос.
Главный тезис этой книги:
История ошибок в психиатрии — вовсе не ошибка психиатрии как науки.
Это — ошибка человечества, прикрываемая наукой. Только излечившись от истинного человеческого безумия психиатрия сможет стать по-настоящему важной дисциплиной, стоящей на страже ментального здоровья человечества.
Психиатрия как доказательная наука, основанная на клинических исследованиях и проверяемых методах, только сейчас, в первой четверти двадцать первого века, начинает формироваться в полноценном виде. Трепанация черепов у обречённых, изгнание бесов у больных эпилепсией, кастрация женщин ради «истерии», инсулиновые комы, лоботомия, сульфозин, карательная психиатрия — всё это происходило, когда настоящей науки о душевных расстройствах ещё не существовало. Всё это было историей поиска, а не злого умысла. Человечество искало, не понимая. Человечество экспериментировало, не зная. Человечество действовало из лучших побуждений и из худших побуждений одновременно и чаще всего не различая, где заканчивается одно и начинается другое.
Современные псевдонаучные направления — семейные расстановки, ThetaHealing, регрессивная терапия в прошлые жизни, дианетика, шаманские практики под маской психологии — используют ошибки прошлого как свой главный риторический щит. Они говорят: «Смотрите, что делала ваша „научная психиатрия“! Она сжигала женщин, проводила лоботомии, держала людей в цепях! А мы — мы просто помогаем». И на этом аргументе они строят свою популярность.
Но это — логическая подмена.
Лоботомия, сульфозин и карательная психиатрия не были ошибками науки. Они были практиками, которые выдавали себя за науку, но основывались на гипотезах без доказательств — так же, как сегодня строятся семейные расстановки и ThetaHealing. Разница лишь в том, что в первом случае практиковали люди с медицинским дипломом, а во втором — люди без него. Но фундамент один и тот же: гипотетическая идея, которую объявляют истиной, не проверив её.
Именно поэтому современная научная психиатрия должна делать две вещи одновременно.
Во-первых, признать ошибки прошлого как ошибки всего человечества, не замалчивая их, не оправдываясь, но и не позволяя использовать эти ошибки против самой идеи доказательной медицины.
Во-вторых, не допустить, чтобы ненаучные практики, прикрываясь гибким словом «целительство» или «авторская методика», продолжали калечить людей под покровительством социальных сетей и при молчаливом согласии государств.
Эта книга — не против психиатрии. Она — за научную психиатрию. Против её ошибок прошлого и против её мошеннических двойников настоящего.
О методе и структуре
Книга построена как расследование — в шести частях.
Часть первая ведёт читателя в донаучную эпоху — туда, где человечество впервые столкнулось с безумием и попыталось как-то на него ответить. Трепанация каменного века, экзорцизм как живая практика, «блуждающая матка» и операция Баттея над здоровыми яичниками. Эта часть заканчивается тем, ради чего книга написана: определением безумия и формулой, по которой оно воспроизводится из эпохи в эпоху. Эту формулу читатель будет узнавать дальше сам — в каждой главе, в каждом веке.
Часть вторая — самая тяжёлая. В ней формула безумия надевает белый халат. Крепелин и Блейлер дают болезни имя, но лечения нет, и в эту пустоту устремляются методы: пиротерапия Вагнера-Яурегга, инсулиновые комы Закеля, лоботомия Мониша и Фримена, советская карательная психиатрия, тёмная и светлая история электросудорожной терапии. Здесь у формулы есть дипломы, кафедры и одна Нобелевская премия, о которой миру придётся жалеть.
Часть третья — о том, как наука училась отличать себя от собственной тени. Фрейд, Юнг, феноменологическая школа, биологические теории, Бейтсон, антипсихиатрия, биопсихосоциальная модель, рождение профессиональной этики. Это история идей — в том числе ошибочных. Но здесь впервые виден водораздел: одни ошибались по правилам науки — и наука их поправляла; другие правил не признавали вовсе.
Часть четвёртая — о сегодняшнем психорынке. Она открывается главой о том, почему всё это «работает», — о семи честных механизмах психики, которые эксплуатирует каждый продавец чуда. Затем — сами продавцы: семейные расстановки Хеллингера, ThetaHealing, регрессология, дианетика. И глава о том, что происходит внутри самой профессии, когда в ней отказывает контроль качества, — потому что каждый обманутый медициной пациент становится клиентом её двойников.
Часть пятая выводит пандемию за стены клиники. Акулий хрящ «от рака», кишечный серотонин «от депрессии», «психосоматическая семёрка», обряды и амулеты — формула безумия во всех сферах жизни, включая ту, что я вижу из собственного кабинета в Баку. Далее — социальные сети как путь передачи информации и правовая асимметрия как молчаливое согласие государств.
Часть шестая — возвращение. История одного настоящего выздоровления — без чуда, с ошибками и с результатом. И финал: ответ на вопрос, вынесенный в название последней главы.
В конце книги читателя ждёт приложение — практический чек-лист «Как отличить настоящего специалиста» и список красных флагов. Если вам нужен ответ прямо сейчас, до всякой истории, — откройте его первым: он для того и написан.
Между частями звучат интерлюдии — монологи пациентов и их близких. Они реконструированы мной по реальным историям из практики; имена и детали изменены, суть и интонация — сохранены. В книге о душевной боли должны звучать не только врачи.
О некоторых предупреждениях
Я — практикующий врач-психиатр и психотерапевт. Всё, что я пишу в этой книге, основано на клиническом опыте и на данных международной научной литературы. Там, где я использую примеры из собственной практики — из интернатуры в Клинической психиатрической больнице № 2 города Баку, из клинической ординатуры в Санкт-Петербургском институте имени В. М. Бехтерева, из моей сегодняшней практики в Баку, — я прибегаю к принятой в медицинской литературе анонимизации: имена изменены, детали адаптированы, место работы обозначено в общих чертах. Но суть каждого приведённого случая — подлинная. Это то, что я видел собственными глазами.
В этой книге упоминаются конкретные лица — врачи, псевдоцелители, авторы «методик», чьи имена известны публике и чьи высказывания задокументированы в открытых источниках. Я опираюсь исключительно на их публичные заявления. Я нигде не позволяю себе перейти границу личной критики; я критикую методы, учения и практики, а не людей как таковых. Если какой-либо из этих людей захочет изменить свой метод или публично отказаться от него — я первым пойму это и приветствую.
В тексте используются термины, которые в клинической психиатрии являются обязательными и точными, но в обиходной речи могут звучать жёстко: «шизофрения», «психоз», «мания», «деменция». Это медицинские термины, они не несут оценочного смысла. Я употребляю их так, как их использует научная литература, без снисходительности и без ненависти.
И последнее. Если вы сейчас читаете эту книгу и узнаёте в одном из описанных клинических сценариев себя или кого-то из близких — пожалуйста, сделайте только одно: обратитесь к квалифицированному специалисту. Не к расстановщику. Не к регрессологу. Не к тета-хилеру. К врачу-психиатру или клиническому психологу. Если квалифицированного специалиста нет в вашем городе — они есть в соседнем, в столице или онлайн. Эта книга — не руководство по самолечению. Она — попытка рассказать, почему самолечение у псевдоцелителей заканчивается плохо.
С уважением к каждому, кто держит эту книгу в руках,
Кенан Рагимов — врач-психиатр, психотерапевт. Баку, 2026
часть I. безумие до науки
2 / 36
Глава 1. Отверстие в черепе: неолитические хирурги
Эльзас. Французская деревня Энсисхайм. 1997 год. Лопатки археологов методично снимают слои земли. Пласт за пластом. Под толщей грунта скрывается тайна семи тысячелетий. В глубине — погребение. В нём покоится череп мужчины средних лет. И на этом черепе — два отверстия: одно в лобной кости, другое в теменной. Они аккуратно просверлены, с идеально чистыми краями. Кто проделал их? Зачем? Загадка уходит корнями в каменный век. Ответ прост и пугающе конкретен: оба отверстия сделаны при жизни. Это доказывает сама кость — костная ткань вокруг дыр успела зарасти. Но что это означает? Только одно: этот человек выжил. Выжил после того, как кто-то, вооружённый примитивным каменным инструментом, вскрыл его череп. Представьте: острый камень скользит по обнажённой макушке, с хрустом проникая сквозь свод, погружаясь в живую плоть. Запах крови и обнажённого мозга. Боль, от которой перехватывает дыхание. Но сердце не останавливается. Человек не просто пришёл в себя — он жил ещё много лет.
Семь тысяч лет назад.
Ни анестезии. Ни стерильности. Ни антибиотиков. Ни анатомических атласов. Ни понимания того, что такое мозг и чем он занимается. И тем не менее — выжил.
Таких черепов — с аккуратно просверленными или выпиленными отверстиями, со следами заживления — в мире найдено более полутора тысяч. Неолитические и энеолитические слои в Европе, Азии, Африке, Южной Америке дали нам эту необычную коллекцию. По оценкам археологов, от пяти до десяти процентов всех исследованных неолитических черепов в некоторых регионах несут следы трепанации. Пять-десять процентов! Это не единичная случайность. Это — массовая практика.
И задолго до того, как кто-либо из людей имел малейшее представление о том, как устроен мозг, наши предки уже вскрывали его.
Зачем?
Лучший ответ дал нам французский врач и антрополог Поль Брока. В 1867 году на парижском конгрессе антропологов он представил доклад о перуанских черепах, привезённых американским дипломатом Эфраимом Скуайером. На одном из черепов из перуанской долины Куско было прямоугольное отверстие со следами заживления. Брока — один из основателей современной неврологии, тот самый, чьим именем названа зона речи в лобной доле, — сначала отказался поверить. Прямоугольное отверстие в древнем черепе?
Но доказательства накопились. И в последующие десятилетия Брока вместе с другими исследователями установил, что трепанация была систематической медицинской или ритуальной практикой в десятках древних культур — от Перу до Полинезии, от Северной Африки до Британских островов. В некоторых обществах её делали детям, в других — в основном взрослым мужчинам, а в третьих — преимущественно женщинам.
Операцию проводили несколькими способами. Сверление — круговыми движениями острого кремневого или обсидианового инструмента. Выскабливание — постепенное стачивание живой кости. Прорезание — четыре пересекающихся разреза и удаление образовавшегося костного квадрата.
Но как они выживали после этого?
Ответ скрывается в сухих цифрах. Выживаемость была поразительной: по некоторым оценкам, в инкский период в Перу она превышала 75 процентов. Семьдесят пять из ста. Обдумайте этот факт. Она выше, чем статистика нейрохирургии начала двадцатого века, когда операции проводились уже со всеми достижениями асептики.
Но главный вопрос — не как. Главный вопрос: зачем?
Брока предположил, и эта гипотеза широко распространена среди специалистов: трепанация была попыткой лечить душевные болезни. Эпилепсию. Приступы. «Одержимость бесами». Состояния, которые древние люди не могли объяснить иначе, кроме как действием злых духов, проникших в голову.
Раз там злой дух — значит, нужно открыть ему выход.
Это объяснение может показаться абсурдным. Но прошу читателя остановиться и подумать. Эта логика не закончилась в неолите. Она продолжается до сих пор.
В двадцатом веке в самом сердце западной цивилизации, в университетских клиниках США и Европы, что делали лоботомисты? Вставляли металлические шипы прямо в лобные доли живых людей. Зачем? Чтобы «убрать плохие мысли». Холодный металл в мозге. И жизнь без мыслей.
В советских психиатрических больницах применяли другую пытку. Пациентам вводили сульфозин. Официальная цель? «Встряхнуть нервную систему». Тело корчится, горит изнутри. Встряхнули.
В латиноамериканских приходах священники склонялись над людьми с шизофренией и эпилепсией. Читали обряды. Изгоняли бесов. И некоторые из этих обрядов заканчивались смертью пациентов. Душа покидала тело. Навсегда.
В бакинских и московских квартирах существовал свой ритуал. «Расстановщики» и «регрессологи» нашёптывали клиентам: ваша депрессия — это непрощённый грех вашей бабушки. Грех предка. Как просто. Как страшно.
Все они — наследники неолитического хирурга, который сверлил дыру в черепе, чтобы выпустить духа.
Принципиальная разница только в инструменте и в словарном запасе.
И вот что важно понять в самом начале нашей книги.
Мы часто смотрим на древние практики с высокомерием современного человека. Мы улыбаемся и говорим: «Как же они не понимали». Мы считаем, что нас от них отделяет пропасть прогресса.
Но ни одного обоснованного свидетельства того, что трепанация в неолите действительно помогала при душевных болезнях, не существует. Ни тогда, ни сейчас. Пациенты выживали — но это не значит, что им становилось лучше. Выживаемость — не лечебность. Хирургическая удача — не терапевтический эффект. Фактически мы знаем только одно: кто-то был болен; кому-то вскрыли череп; кто-то выжил; но был ли он после этого менее больным, чем до, — мы не знаем.
А теперь — вопрос.
Существует ли хотя бы одно строгое исследование, которое подтвердило бы: расстановка по Хеллингеру действительно решает клинически значимые психологические проблемы?
Ни единого.
Существует ли хотя бы одно исследование, доказывающее: метод ThetaHealing Вианны Стибал излечил хотя бы одного человека от диагностированного заболевания?
Пустота.
Существует ли хотя бы одно плацебо-контролируемое исследование эффективности «регрессии в прошлые жизни»?
Ноль.
Тишина.
И в этой тишине — только оглушающее эхо. Оно бьёт в ответ и обнажает пугающую истину: за фасадом многообещающих чудес зияет бездна отсутствия доказательств.
Ответ один и тот же. Не существует.
Наши неолитические предки в некотором смысле были нам равны. Они пытались помочь страдающим средствами, которые имели. И мы — в немалой части современных практик — действуем точно так же. Просто у нас инструменты сложнее, а словарь — наукообразнее.
Надо отдать древним должное в одном. У них было оправдание. Они не знали, что такое мозг, не знали, что такое психоз, не знали, что отверстие в черепе не открывает путь для злых духов — потому что никаких злых духов нет. Они действовали на пределе своих знаний. Это их добросовестное заблуждение.
Что оправдывает современного «расстановщика», сваливающего проблемы клиента на аборт прабабушки? Какое добросовестное заблуждение может тлеть в сознании «мастера ThetaHealing», когда тысячи страниц рецензируемых журналов давно вынесли приговор: метод мертв? Что скажет в свою защиту блогер-миллионник, впаривающий марафоны «исцеления от всего» за пять тысяч рублей за вход?
У них нет оправдания неолитического хирурга. У них есть только одно: отсутствие совести и избыток жадности. И молчаливое согласие общества, которое это допускает.
В ту же эпоху, когда человек из Энсисхайма в Эльзасе жил с двумя просверленными отверстиями в черепе, его современники рисовали на стенах пещер и хоронили своих умерших с цветами. В них уже был разум. В них уже было что-то, что отличало человека от животного. Они задавали вопросы о мире и пытались на них отвечать — так, как могли.
История психиатрии начинается не с Пинеля и не с Эскироля. Она начинается с той самой дыры в черепе. С первой попытки человеческого существа найти в голове другого человека причину безумия — и что-то с этой причиной сделать.
Как мы увидим на следующих страницах, человечество продолжало пытаться ещё очень, очень долго. В разных формах. С разными словами. С разной степенью жестокости. С разной степенью наивности.
И всё ещё пытается.
Книга, которую вы держите в руках, — это попытка понять, на какой стадии этого пути мы находимся сегодня. И могут ли дыры в черепе когда-нибудь, наконец, перестать быть нужны.
3 / 36
Глава 2. Изгнать беса, убить тело: экзорцизм, Бедлам и невидимая религиозная психиатрия
В ночь на 1 июля 1976 года в Клингенберге, небольшом баварском городке, двадцатитрёхлетняя Аннелизе Михель умерла в своей спальне. Её вес в момент смерти составлял тридцать один килограмм. Её колени были раздроблены от сотен часов, проведённых на полу в молитве. На губах и языке были засохшие следы её собственной мочи, которую она, по отчётам свидетелей, пыталась пить незадолго до смерти. Её последние слова, сказанные матери, были: «Мама, мне страшно».
Причина смерти, установленная вскрытием: истощение и обезвоживание. Непосредственная причина: полугодовой отказ от еды.
Глубокая причина, которую установил потом суд и о которой до сих пор спорят богословы и психиатры, — 67 сеансов экзорцизма, проведённых над ней двумя католическими священниками с одобрения епископа. Каждый сеанс длился по четыре часа. Всё это время её удерживали, молились, показывали распятия и обращались к нескольким демонам, которые, как считалось, в ней обитали: к самому Люциферу, Каину, Иуде, Нерону и — как ни странно это звучит — к Адольфу Гитлеру; от их имени отвечала сама Аннелизе. По результатам сеансов составлялись подробные отчёты. От сеансов осталась сорок две магнитофонные записи; их потом воспроизводили в суде.
Аннелизе не была одержима.
Аннелизе была больна эпилепсией височной доли — диагноз, поставленный ей ещё в шестнадцать лет, когда у неё случился первый судорожный приступ. Позже к эпилепсии добавилось психотическое расстройство. Ей назначали противосудорожные препараты, антипсихотики и антидепрессанты. Лечение было трудным, симптомы усиливались: у неё появились слуховые галлюцинации, она стала слышать голоса, видеть «демонические лица» в обычных лицах прохожих. Она стала физически агрессивна к себе, отказывалась от пищи, кусала мать, пила собственную мочу и ела насекомых.
Её семья была глубоко католической. Отец когда-то обучался на священника. Три родственницы по отцовской линии были монахинями. Когда лекарства не сработали так быстро, как ожидала семья, мать Анна пришла к простому и знакомому объяснению: моя дочь одержима.
И началось то событие, которое потом назовут одной из самых громких трагедий двадцатого века. И одним из самых горьких напоминаний: мы, люди двадцать первого века, живущие в эпоху томографов, нейрофармакологии и доказательной медицины, в значительной своей части всё ещё верим, что помешательство — это нашествие духов.
Представь: ты думаешь, что экзорцизм — это пыльный пережиток Средневековья. Страшилка для туристов, сюжет дешёвых хорроров. Забудь. Это официальная, действующая практика Католической Церкви. Прямо сейчас.
В Риме, рядом с Ватиканом, работает Международная ассоциация экзорцистов — Associazione Internazionale degli Esorcisti. Она получила официальное признание Святого Престола. Год — 2014-й. Не 1614-й. Две тысячи четырнадцатый.
Ритуал прописан в «Римском ритуале» — Rituale Romanum. Последняя редакция вышла в 1999 году. При Иоанне Павле II.
А теперь — самое важное. Открой документ. Найди строку. В ней прямо указано: во время обряда экзорцизма возможен летальный исход.
Человек умирает. Вдумайся. Это предусмотрено документом. Это не помеха. Это допустимая цена.
Почему? Вот богословская логика, дословно: «тело мы можем потерять, но душу спасём».
Тело — потерять. Душу — спасти. Холодеющая плоть, последний вдох — и вечность. Одна жизнь на чаше весов против бесконечности. Церковь сделала выбор. И зафиксировала его на бумаге.
Аннелизе Михель умерла под эту логику.
Она умерла, потому что к двадцати трём годам — в современной Германии, в сердце Европы, в эпоху, когда ЭЭГ стала обычным обследованием и противоэпилептических препаратов хватало — её родители и церковные пастыри предпочли считать её эпилептические приступы атакой нескольких демонов и выбрали обряды изгнания этих демонов вместо продолжения медицинского лечения.
Суд квалифицировал это как убийство по неосторожности. Два священника, Арнольд Ренц и Эрнст Альт, были приговорены к шести месяцам лишения свободы условно с испытательным сроком три года. Родители тоже были признаны виновными и получили такое же условное наказание, хотя обвинение просило освободить их от наказания — «они уже достаточно страдали». Через несколько лет Католическая церковь тихо отозвала своё официальное признание её одержимости, согласившись, что она была психически больна.
Но было уже поздно.
И это главное, что нужно понять. Она умерла уже после того, как психиатрия, фармакология и нейрофизиология получили все инструменты для её спасения. Она умерла не в неолите, не в Средние века и не во времена инквизиции. Она умерла в семидесятые годы двадцатого века — в Германии — после 67 сеансов, санкционированных официальной церковной иерархией.
И её могила до сих пор остаётся местом паломничества для тех, кто считает её «мученицей за грехи мира».
Случай Аннелизе Михель — не одиночный. Он — верхушка айсберга.
Ежегодно в мире происходят десятки случаев.
Десятки людей с психическими и неврологическими заболеваниями погибают от рук тех, кто называет себя целителями. Цифры собирают исследователи и журналисты. За каждой — обряд экзорцизма.
Румыния, 2005 год. Монастырь Танаку. Монах по имени Даниил заковывает двадцатитрёхлетнюю монахиню Ирину Корничи в цепи, вставляет кляп в рот и оставляет так на трое суток. Цель — «изгнать бесов». Три дня без еды и воды. Ирина умирает от обезвоживания и удушья.
Милуоки, 2003 год. Восьмилетний Терренс Коттрелл. У мальчика аутизм. Всё происходит во время «исцеляющего сеанса» харизматической церкви: проповедник, «изгоняя бесов», садится всем весом на грудь ребёнка. Мать верит. Проповедник давит. Ребёнок задыхается и умирает.
Лондон, 2015 год. Бабушка и тётя топят четырёхлетнюю девочку в ванне, проводя обряд «очищения от демонов». Вода. Руки. Тишина.
Три страны. Три года — 2003, 2005, 2015. Три обряда. Ирина. Мальчик из Милуоки. Девочка из Лондона. Цепи. Тяжесть. Вода.
Это не Средневековье. Это наши дни.
Это только те случаи, которые попали в новости. Сколько их в странах, где пресса слабее, где полиция не расследует смерти в религиозных общинах, где родственники не заявляют? Оценить невозможно.
Смотрите. Вот факт, от которого стынет кровь. Жертвы таких обрядов — почти всегда пациенты психиатрических клиник. Не грешники. Не одержимые. Больные.
А теперь — цепочка. Четыре звена. Проследите каждое.
Первое. Шизофрения. Голоса рвут сознание изнутри, личность распадается на осколки — и её принимают за одержимость.
Второе. Тяжёлая депрессия. Человек замолкает. Гортань сводит спазмом, он перестаёт говорить. И это клеймят «духом уныния».
Третье. Эпилепсия. Тело сводит судорогой. Мышцы бьются в автоматизмах. И вот уже — «вселение беса».
Четвёртое. Аутизм. Особенно с самостимуляцией. И это объявляют «влиянием нечистого».
Четыре диагноза. Четыре смертных приговора, подписанных невежеством.
Но вот что страшно. Когда психическая болезнь принимается за духовное явление — происходит роковая подмена. И тогда случается непоправимое: помощь, которая могла бы спасти, не приходит. Приходит нечто иное.
Современные экзорцизмы — это финальная точка. Но идея, лежащая в их основе, старше любой психиатрической школы и старше любой медицины вообще.
Мысль, что психическая болезнь — это захват человека внешней силой, красной нитью проходит через всю дохристианскую историю. Вавилоняне составляли длинные списки демонов, каждый из которых отвечал за определённый вид «помешательства». Древние греки знали эпилепсию, которую они называли «божественной болезнью» (morbus sacer), считая её знаком вмешательства богов. Гиппократ в пятом веке до нашей эры первым осмелился написать трактат «О священной болезни», где спокойно и твёрдо заявил: эта болезнь — не божественная. Она такая же, как другие болезни, у неё есть естественная причина, которая находится в мозге.
Гиппократ был прав. Но голос его потонул в тысячелетнем хоре обратной логики.
В иудео-христианской традиции идея одержимости обретает новый, пульсирующий напряженностью смысл. Новозаветные тексты не оставляют сомнений: Иисус раз за разом изгоняет бесов. Но взгляните на контекст. Бесы — это не болезнь. Это агенты зла. Это враги человека и Бога. Логика ударяет, как клинок: если внутри тебя бес — его необходимо изгнать. Только тогда ты исцелишься. Богословие будет оттачивать эту идею веками. И к Средним векам она станет бьющимся сердцем психиатрии, которой тогда ещё не существовало.
В 1247 году в Лондоне открылось учреждение, чьё название через три века войдёт в английский язык как синоним хаоса и дикости: Bedlam. Полное название — Госпиталь Святой Марии Вифлеемской (Bethlehem Hospital). Изначально это был приют для бедных, но уже в конце четырнадцатого — начале пятнадцатого века здесь стали содержать «безумных» — тех, кому семья и приходы не могли или не хотели помогать.
То, что в Бедламе делали с этими людьми на протяжении следующих пяти веков, описать спокойно почти невозможно.
Пациентов держали на цепях. Грязь. Холод. В промёрзших каменных мешках они превращались в живые тени. Что считалось лечением? Устраивали им «бани» — окунали в ледяную воду. Держали, пока не потеряют сознание. «Лечили» кровопусканием — до литра и больше крови за один сеанс. Кровь уходила, а с ней и жизнь. Вызывали рвоту смесями из лекарственных трав — пока организм не начинал отказывать. Брили голову наголо. Ставили горчичники. Чтобы «вытянуть яд из мозга». Запирали во вращающиеся стулья. Раскручивали на бешеной скорости. Чтобы «перетрясти чёрную желчь».
Семнадцатый век. Лондон. Госпиталь Вифлеем. Бедлам. Именно здесь разворачивается самое чёрное действо в истории медицины.
За вход — мелкая монета. Что покупал горожанин на эти гроши? Билет в зоопарк. Только вместо зверей в клетках — люди. Пациенты за решётками. Сквозь прутья их тыкали палками — точно так же, как макак. Ждали реакции. Хохотали.
К восемнадцатому веку это уже не случайный промысел. Это — мода. Развлечение лондонского среднего класса. Выходные: сходить в Бедлам, поглазеть на безумцев. Потом — в таверну. Под кружку эля обсудить.
Только в 1770 году под давлением реформаторов Бедлам закрыл двери для публики. Но условия содержания внутри оставались ужасающими ещё десятилетия.
Что объединяло всё это? Базовая логика. Психически больной человек — неполноценный человек. С ним можно обращаться как с объектом. Его можно мучить — не из злобы, а из «лечебных соображений». Его можно выставлять напоказ. Его страдания не считаются настоящими страданиями. Потому что он — не вполне наш. Он — захвачен.
Но сильнее всего идея одержимости проявила себя не в приютах, а в церковных судах инквизиции.
1486 год. Европа вздрогнула. Из типографии вышел трактат двух доминиканцев — Генриха Крамера и Якоба Шпренгера. «Молот ведьм». Malleus Maleficarum. Удар колокола, возвестивший о крови. С конца пятнадцатого века континент погрузился в трёхвековую охоту. Тьма накрыла города и деревни. Жертвы? От сорока до ста тысяч человек. В подавляющем большинстве — женщины. Их выхватывали из постелей, тащили на костры и виселицы за «колдовство». Но кем они были на самом деле? Загадка скрыта в пыльных архивах. Сохранившиеся судебные протоколы обнажают страшную правду. Ни один из казнённых не был «ведьмой». Среди них было немало психически больных. Европа убивала своих безумцев.
Голоса. Разговоры с пустотой. Судорожные, неестественные движения тела. Раны, нанесённые собственной рукой.
Для инквизитора ответ был один. Ясные знаки пакта с дьяволом.
Но кто на самом деле прятался за этой пугающей маской?
Женщина, страдающая послеродовым психозом. В ужасе она заявляла, что её младенца подменили бесы.
Вердикт? Костёр.
Эпилептик, захваченный психомоторными автоматизмами.
Костёр.
Пожилая женщина с деменцией, бессвязно бормочущая что-то невнятное.
Костёр.
Молодая девушка с шизофренией и суицидальными тенденциями.
Костёр.
Перед тем как полыхнёт пламя, был «допрос».
Многочасовые пытки. Измученная плоть кричала от боли. И она признавалась в том, чего никогда не делала.
Потому что любой другой ответ — любая формулировка, отличная от признания — обрушивала на неё новые мучения.
Пытки продолжались, пока несчастная не сломалась окончательно.
Инквизиция была по сути первой массовой психиатрической службой Европы. Чудовищной, насильственной, истребительной. Но именно она занималась теми, кого сегодня лечили бы в психиатрической клинике. Костёр играл роль инсулиновой комы. Пытка — роль электрошока. Публичная казнь — роль институционализации.
Вот почему, когда мы читаем у Фуко и других историков медицины о том, что психиатрия возникла как инструмент социальной изоляции, — это правда только наполовину. Задолго до психиатрии этот инструмент уже был. Его делала Церковь. Её инструменты назывались экзорцизмом, изгнанием, пыткой, сожжением.
Психиатрия у неё эти функции отняла. И — медленно, через много слёз и крови — попыталась превратить их в нечто более человечное.
Я сказал «попыталась». Потому что задача ещё не выполнена.
Мы думаем о Бедламе и инквизиции как о чём-то далёком. Они кажутся нам историческим кошмаром. Но давайте посмотрим правде в глаза.
В 1976 году в Клингенберге Аннелизе Михель умерла от голода после 67 экзорцизмов. Её смерть судом квалифицирована как убийство по неосторожности.
Сегодня. Двадцать первый век. 2020-е.
То, что казалось пережитком Средневековья, возвращается. Не в подполье, не в сектантских подвалах — официально. Католическая церковь в 2014 году признала Международную ассоциацию экзорцистов. Признала. На бумаге. Со всеми юридическими последствиями.
В Риме открыты курсы. Съезжаются священники со всего мира. Самолётами. Поездами. Автобусами. Они сидят за партами и учатся изгонять дьявола.
2016 год. Ватикан утверждает официальный английский перевод обновлённого в 1999 году чина. Слово в слово. Пункт за пунктом. Как технический регламент.
А теперь — цифры. За последние двадцать лет количество официальных экзорцизмов в католическом мире выросло в несколько раз. Это данные самой церкви. Не журналистов. Не скептиков. Церкви.
Соединённые Штаты. Более ста аккредитованных экзорцистов. Сто. Действующих. Сейчас. В 1990 году их было в десять раз меньше.
Десятикратное увеличение за тридцать лет.
Вопрос простой. Если дьявола нет — что происходит?
В православном мире картина схожа. В русских, румынских, грузинских монастырях проводятся «отчитки» — обряды, функционально аналогичные экзорцизму. Их совершают над людьми, многие из которых страдают шизофренией, биполярным расстройством, эпилепсией. Семьи везут таких пациентов к старцам, монахам, «прозорливым». И возвращают — иногда мёртвыми, иногда — с ухудшением.
В протестантских пятидесятнических церквях, особенно в Латинской Америке, Африке и на постсоветском пространстве, «деливрансы» — обряды избавления от бесов — стали массовой практикой. Тысячи церквей. Миллионы паствы. Сотни тысяч «деливрансов» в год. Статистика смертей не ведётся.
В исламском мире — «рукия», чтение Корана над одержимым. В индуистском — особые ритуалы изгнания духов. В африканских традициях — целители, работающие с «духами предков». Везде одно и то же. Психически больной человек попадает не к врачу, а к тому, кто «видит духов».
Скептик мне возразит: «Но ведь в православном монастыре не бьют цепями, как в Бедламе, и не ставят на костёр, как в инквизиции. Люди сами идут. Никто их не принуждает».
Это возражение требует ответа.
Первое: «сами идут» — не всегда добровольно. Часто родственники привозят психически больного человека к священнику в состоянии, когда он не способен дать информированное согласие. Именно потому, что он болен. Аннелизе Михель в последние месяцы жизни не могла рационально отказаться от экзорцизма — её психическое и физическое состояние было уже необратимо подорвано. Но юридически это считалось «добровольным».
Второе. Религиозные обряды над психически больными — это не просто мистика. Это реальная медицинская угроза. Отказ от лекарств под духовным давлением. Физическое истощение от многочасовых постов и бдений. Обострение психоза в раскалённой атмосфере коллективного ритуала. Каждый из этих факторов подтверждён клинической психиатрией. Но что происходит на самом деле, когда в эпицентр этого ритуала попадает пациент с шизофренией, чей бред намертво сфокусирован на теме религиозной вины и демонов? Экзорцизм обещает ему спасение. Но загляните в глаза человека, которого связывают молитвой. Участие в обряде изгнания не приносит ему облегчения. Он получает подтверждение своего бреда.
Третье — и это самое важное. Экзорцизм и современные эзотерические практики — это два крыла одной и той же птицы. Птицы, которая никогда не улетала и всё ещё парит над современной психиатрией.
Священник, изгоняющий беса. Мастер ThetaHealing, вырезающий «негативные энергии». Расстановщик по Хеллингеру, отыскивающий причину депрессии в непрощённом родовом духе. Три человека. Три разные традиции. Три обряда, несовместимых на первый взгляд.
Слепите их воедино.
И обнажится закономерность, от которой стынет кровь. Все трое работают в одной парадигме. Донаучной. Древней, как первый страх человека перед невидимым.
Что это значит? Тело для них — сосуд. Пустая оболочка. Внутри — нечто. Нематериальное. Внешнее. Враждебное. Оно проникло извне и захватило контроль. Как оккупант. Как чужеродный агент, вгрызшийся в плоть.
Но вот загадка, спрятанная в финале этой логики. Это нечто можно удалить. Вырезать. Изгнать. Как паразита. Как занозу, засевшую под кожей. Ритуальными действиями.
Все они равно далеки от научной психиатрии. И все они равно опасны для того, кому действительно нужна помощь.
В Бедламе больше не продают билеты на зрелище безумцев. Но на «Битве экстрасенсов» телевизионные рейтинги поднимаются из года в год. Инквизиция больше не жжёт ведьм. Но «расстановщики» по всей бывшей советской империи объявляют гадалок своими «наследницами» и берут деньги за «чистку рода».
Формы меняются. Сущность остаётся.
Вопрос, который мы поставили в предисловии, возвращается: кто в этой ситуации в состоянии утраты связи с реальностью?
Пациент с диагнозом шизофрения, видящий галлюцинации, не причиняющий вреда никому, кроме самого себя?
Или церковная иерархия, в двадцать первом веке санкционирующая ритуалы, в ходе которых люди умирают от голода?
Или общество, молча соглашающееся, что такие ритуалы — это «личное дело верующих»?
Ответ на этот вопрос не принадлежит священникам. Он принадлежит психиатрии. И обществу.
Я боюсь, что мы — и одни, и другие — до сих пор от него уклоняемся.
4 / 36
Глава 3. Блуждающая матка: женщина как диагноз
В августе 1872 года. Джорджия, операционная. На столе — Джулия Омберг, тридцати лет. Судорожные припадки. Боли в тазу. И состояние, которое её врач связывал с менструальным циклом.
Хирург Роберт Баттей берёт скальпель. Вскрывает брюшную полость и удаляет оба яичника.
Оба. Здоровых.
Ни опухоли, ни кисты, никакой видимой патологии. Яичники были целы — и именно поэтому их вырезали. Потому что они работали. Потому что они функционировали.
Логика Баттея проста, как приговор. Если «безумие» женщины возвращается каждый месяц вместе с кровью, значит, источник безумия — сама менструация. Значит, надо лишить её этой возможности. Остановить цикл. Вызвать искусственную менопаузу.
Кастрировать.
В течение следующих нескольких десятилетий по всему миру, по разным оценкам, от ста до ста пятидесяти тысяч женщин подверглись тому, что Роберт Баттей назвал «нормальной овариотомией», а медицинское сообщество впоследствии — «операцией Баттея». Смертность составляла от десяти до двадцати пяти процентов. До четверти пациенток, попавших под нож, не возвращались с операционного стола.
Показания были расплывчаты. Список диагнозов, при которых рекомендовалась операция Баттея, занимал страницы. Менструальная мания. Неврастения. Нимфомания (патологическое половое влечение). Мастурбация. Эпилепсия. Ипохондрия. Меланхолия. Истерия. И — венец всего — «все случаи безумия».
В 1876 году Роберт Баттей стал одним из соучредителей Американского гинекологического общества.
Он был «великим новатором медицины». Как и доктор Джеймс Мэрион Симс. Оба — в одном ряду с пионерами, изменившими мир. Так говорит история медицины. Сегодня. Через сто с лишним лет.
А теперь задайте один вопрос. Всего один. Беспристрастно.
Кем они были на самом деле?
Не «новаторами». Не «пионерами». Хирургами. Которые тридцать лет подряд оперировали здоровых женщин. Удаляли здоровые органы. Вызывали искусственную менопаузу. И называли это лечением безумия.
Тридцать лет.
Здоровые органы. Здоровые женщины. Безумие, которого, возможно, не было.
Вот и всё. Вот и вся «великая новация».
Представим себе это глазами молодой женщины из Бостона или Лондона, Москвы или Парижа в 1880-е годы.
Тебе двадцать пять. Ты замужем. У тебя, возможно, есть дети. Ты страдаешь от того, что сегодня называют депрессией, тревожным расстройством, может быть, предменструальным дисфорическим синдромом. Ты плачешь ночами. Ты испытываешь тревогу. Ты не можешь сосредоточиться. Тебе тяжело.
Ты идёшь к врачу. Врач — мужчина, в чёрном сюртуке, с профессорской бородкой. Врач слушает тебя внимательно. Кивает. Говорит: «У вас, мадам, ovarian insanity — яичниковое безумие. Это не ваша вина. Это болезнь. У меня есть метод. Я могу помочь».
Тебя кладут в клинику. Хлороформ. Маска давит на лицо. Анестезия ещё молода — ты дышишь прерывисто, проваливаешься в черноту рывками, и чьи-то чужие пальцы сжимают твои запястья. Пока ты без сознания, тебе вскрывают живот. Скальпель. Оба яичника — вон. Ты ничего не чувствуешь. Ты ещё не знаешь.
Выживешь — получишь то, что называют «искусственной менопаузой». Приливы, обжигающие кожу. Остеопороз, ломающий кости изнутри. Умершее либидо. Бесплодие. Каждое слово — приговор.
Не выживешь — шанс до двадцати пяти процентов — и тебя не посчитают. Ты станешь одной из тысяч женщин, чьи имена никто не запишет. Причина смерти? Одна строка на весь тебя. На всю твою жизнь. На всю твою боль: «последствия нервных заболеваний».
Через месяц после операции — если всё прошло «успешно» — твой лечащий врач приходит и с гордостью сообщает: «Вы теперь выполняете всю домашнюю работу вашей семьи». В публикации в гинекологическом журнале это будет указано как «блестящий результат».
Вчитайтесь в академические отчёты об «операции Баттея». Откройте статью «Нормальная овариотомия» 1872 года самого Баттея. Читайте. Ищите. Что там, за сухими строчками? Неужели исцеление? Неужели спасение? Критерий успешности операции — в чём он? В облегчении её страданий? Нет. В возвращении радости жизни? Нет. В восстановлении эмоциональной жизни? Снова нет. Способность готовить. Стирать. Заботиться о семье. Вот он — страшный итог. Калёным клеймом: женщина снова пригодна для домашней работы.
Женщину лечили тем, что отключали её от собственного тела — ради того, чтобы она могла лучше обслуживать семью.
Операция Баттея — только один эпизод в длинной, позорной истории того, как психиатрия и гинекология двух прошлых веков обращались с женщинами. Понять эту историю невозможно без понимания её корней.
Мысль о том, что женское тело — и в особенности матка — является источником психических страданий, древнее западной медицины. В египетском папирусе Кахуна, написанном около 1900 года до нашей эры, то есть почти четыре тысячи лет назад, уже встречаются упоминания о том, что «женские болезни» связаны со «странствующей маткой», которая якобы передвигается внутри тела и давит на другие органы, вызывая симптомы.
Платон в диалоге «Тимей» (около 360 года до н. э.) развил эту идею в полноценную натурфилософию:
Матка у женщин — это живое существо внутри, стремящееся иметь детей. Когда она долго остаётся бесплодной после периода расцвета, начинает гневаться и тяжело переносить это, блуждает по всему телу, перекрывает дыхательные пути, не даёт дышать и порождает различные болезни, пока мужское и женское начало не соединятся вновь.
Это и есть древний миф hysteria — от греческого ὑστέρα, «матка». Название дожило до XX века и только после 1980 года было официально исключено из диагностических классификаций.
Гиппократовская школа, несмотря на свой замечательный материализм в отношении эпилепсии, разделяла идею о «страданиях матки» и объясняла женские припадки смещением матки по телу; а вот афоризма, называющего менструацию «кровавыми слезами разочарованной матки», в Гиппократовском корпусе нет. Соран Эфесский во II веке нашей эры, напротив, отвергал теорию «блуждающей матки»: матка не покидает своё место и не бродит по телу, как животное. Назвать матку «животным внутри животного» первым решился Аретей Каппадокийский. Гален, чей авторитет в западной медицине оставался непоколебимым на протяжении полутора тысяч лет, закрепил идею «женской сексуальности как источника болезни».
И вот — через тысячелетия — мы обнаруживаем её в клиниках XIX века, в операционных Баттея и Симса, в стенах Сальпетриера в Париже, в записях психиатров от Шарко до Фрейда.
Жан-Мартен Шарко. 1825–1893. Великий французский невролог. Создатель научной школы. Прямой предшественник Фрейда.
Но что он создал в парижском госпитале Сальпетриер в конце 1870-х — начале 1880-х годов?
Настоящий театр истерии.
Раз в неделю. По вторникам. В большом зале Шарко демонстрировал своим ученикам и публике пациенток с эпилептиформными приступами. Он называл их «большими истерическими кризисами».
Тела падали на пол. Позвоночники выгибались в «арку». Крики нарушали тишину. Мышцы застывали в странных позах.
Загадка природы?
Нет — анатомическая точность.
Шарко анализировал эти состояния взглядом. Он составил сложную классификацию «стадий истерического припадка»: «эпилептоидная фаза», «клоунизм», «страстные позы», «бред».
Медицинские историки потом вздрогнут — от простой и жуткой догадки. Многие из тех «припадков» были срежиссированы. Вольно или невольно. Пациентки, годами страдавшие в Сальпетриере, насмотрелись на других пациенток — и на собственной шкуре выучили «правильный» язык боли. Как выжить? Как достучаться? Только так. Скручиваясь в муках по строго выверенному сценарию. Ради одной драгоценной крупицы внимания великого мэтра. И вот вопрос — загадка, от которой стынет кровь: почему ни одного подобного приступа не видели вне стен Сальпетриера? Ответ жесток. Болезнь породила сама клиника. А потом наступил 1893-й. Шарко умер. И «большие истерические кризисы» в ту же секунду испарились из его палат. Исчезли. Как не бывало.
Но Шарко — в отличие от многих — не резал. Он гипнотизировал. Он демонстрировал. Он классифицировал. Это была его роль. А за Атлантикой, в Канаде и США, другие врачи делали из этого материала кое-что совсем иное.
Ричард Морис Бак (Richard Maurice Bucke, 1837–1902) — канадский психиатр, суперинтендант больницы для душевнобольных в Лондоне, Онтарио, — был ещё более радикальным последователем «гинекологической теории безумия». Бак проводил гистерэктомии, удаление яичников и труб у своих психиатрических пациенток — систематически, годами. Он был убеждён, что большая часть психических заболеваний у женщин связана с «ненормальной работой тазовых органов». В своих отчётах он публиковал «успешные случаи» — женщин, которые после лишения способности к деторождению «становились спокойнее и послушнее».
Всего Бак прооперировал, по разным подсчётам, от двухсот до пятисот женщин-пациенток своей больницы. Многие из них не могли юридически отказаться — они находились в принудительной психиатрической госпитализации.
А другие, работавшие в той же эпохе, интересовались не маткой и не яичниками, а клитором.
Исаак Бейкер Браун (Isaac Baker Brown, 1811–1873), английский гинеколог, в 1860-е годы в Лондоне практиковал клиторидэктомию — хирургическое удаление клитора — как «лечение» эпилепсии, истерии, каталепсии, а также — и это отдельная страница позора — «мастурбации» у женщин. Бейкер Браун был убеждён, что женская мастурбация является корнем всех «нервных и психических заболеваний женского пола» и что её хирургическое устранение избавляет пациентку от болезни.
Операция была простой: под хлороформом, скальпелем, без рутинного обезболивания в послеоперационный период. Бейкер Браун писал о «удивительных результатах»: его пациентки «становились кроткими», «возвращались к послушанию мужьям», «переставали проявлять неестественную возбудимость».
1867 год. Лондонское акушерское общество. Бейкер Браун — хирург, чьё имя годами не сходило с уст. Скандал за скандалом. И вот — исключение. Вычеркнут. Вышвырнут.
За что?
Он калечил женщин. Резал. Уродовал. Разве не так?
Нет.
Вчитайтесь в протоколы. Вдумайтесь в формулировки. Истинное нарушение лежало совсем в другой плоскости. Он не получал полноценного информированного согласия — от их мужей. Он не всегда спрашивал разрешения у патриархата.
Вот где скрывалась подлинная проблема.
Сама операция? Критики из медицинского сообщества смотрели на неё не как на зло. Спорная — да. Но потенциально полезная практика. Женская плоть — просто материал. Мужское слово — непреложный закон.
Клиторидэктомия по медицинским показаниям в Западной Европе и США продолжала применяться как «терапевтическая процедура» ещё полвека — по крайней мере до 1930-х годов.
Не утешайте себя иллюзией, что это происходило лишь по ту сторону океана — в Новом или Старом Свете. Те же практики пускали корни и на российской почве, дотянувшись до раннего советского периода. Начало XX века. Страницы отечественных психиатрических журналов чернеют страшной строкой: «овариотомия как метод лечения эпилептоидных и истерических состояний у женщин». Вчитайтесь. Овариотомия. Удаление яичников. Лечение? Или хирургическая расправа над непокорной женской природой? Скальпель впивается в живую плоть ради усмирения припадков. И это не подпольные опыты. Подобные операции открыто ставились на столах в нескольких крупнейших клиниках Москвы и Санкт-Петербурга. Да, масштаб был иным — меньше, чем в США или Канаде. Но не обманывайтесь цифрами. Принцип был тот же. Тело — вина. Хирургия — приговор.
И — вот важная точка — все эти практики проводили не самоучки, не шарлатаны, не отщепенцы. Это были респектабельные профессора. Члены академий. Заведующие кафедрами. Люди, которых считала авторитетами вся медицина их времени.
Вопрос, который возвращается и возвращается: кто был в состоянии утраты связи с реальностью — пациентка, которой ставили диагноз «истерия», или хирург, который в ответ на её слёзы и тревогу удалял ей здоровые яичники, считая это медициной?
Истерия как официальный диагноз пережила долгий и мучительный конец.
В Диагностическом и статистическом руководстве Американской психиатрической ассоциации DSM-I (1952) термин «истерия» уже не использовался: состояние разделили на «конверсионную реакцию» и «диссоциативную реакцию». Однако в 1968 году в DSM-II оно вернулось под названием «истерический невроз». И лишь в 1980 году, в третьем издании DSM-III, этот термин был окончательно удалён из официальной психиатрической номенклатуры.
1980-й. Я уже появился на свет. Многие мои коллеги в то время уже работали.
Почти сто лет прошло с тех пор, как Шарко со сцены больницы Сальпетриер демонстрировал «истерические припадки», до того момента, когда ведущая психиатрическая классификация мира признала: такого диагноза больше не существует. Целое столетие психиатрической практики, в течение которого женщин лечили от болезни, которой у них не было.
Что скрывалось за словом «истерия»?
Не диагноз. Ярлык. Клеймо, которое врачи XIX века вешали на женщин. И за этим клеймом — целая вселенная страданий.
Сегодня у этой вселенной есть имена.
Панические атаки. Конверсионные расстройства. Соматоформные расстройства. Психотические эпизоды. Послеродовые депрессии.
Посттравматическое стрессовое расстройство. Особенно — после сексуального и физического насилия. А насилия в жизни женщин XIX века было в изобилии.
Эпилепсия височной доли. Аутоиммунные неврологические заболевания.
И — чаще, чем хотелось бы признать, — просто естественная эмоциональная реакция на невыносимые обстоятельства жизни.
Вот они, эти обстоятельства. Ни юридических прав. Ни экономической самостоятельности. Ни возможности управлять собственным телом.
Ничего.
Только ярлык.
И вселенная страданий за ним.
Когда женщина XIX века падала в обморок, рыдала, кричала, чувствовала удушье и жжение в груди — это не всегда было «истерией». Это часто было реакцией на её жизнь. Реакцией, которую медицина того времени не умела воспринимать как нормальную человеческую реакцию на ненормальные обстоятельства. Реакцией, которую вместо того, чтобы выслушать, отправляли в операционную.
А теперь позвольте вопрос, без которого эта глава была бы неполной.
Выучили ли мы урок?
Кажется, да. Мы больше не удаляем женщинам яичники при тревоге. Мы не удаляем клитор при «истерии». Мы не демонстрируем пациенток в «позах страсти» в парижских аудиториях.
Но ритмы дискриминации в медицине исчезают не так быстро, как хотелось бы. Множество современных исследований обнажают шокирующую картину: женщина приходит к врачу с теми же симптомами, что и мужчина. Что она получает? Меньше внимания. Поздний диагноз. И — психологизирующую интерпретацию. Вместо реальной диагностики ей выносят приговор: «Это у вас на нервной почве».
Инфаркт миокарда. У женщин его диагностируют в среднем позже, чем у мужчин. Почему? Одна из причин скрыта в мрачной иронии: женские симптомы слишком часто списывают на «тревогу» или «паническую атаку». Сердце кричит о беде, а врач видит лишь истерику.
Хроническая боль? Женщине скорее предложат психиатрический ярлык, чем будут искать медицинскую причину. Но абсолютный рекорд жестокости — эндометриоз. В среднем семь-десять лет. Столько лет женщина живёт с изматывающей болью, прежде чем услышит верный диагноз. Семь. Десять. Лет. И всё потому, что жалобы на боль годами просто игнорируются.
Старая идея «блуждающей матки» — идея о том, что женские страдания рождаются где-то в глубине женского тела и являются скорее душевными прихотями, нежели реальными болезнями, — ещё жива. Она просто перешла из гинекологии в более тонкие формы культурной предвзятости.
И есть ещё одна точка, которую нельзя не упомянуть.
Современная женщина. Разочарованная. Отчаявшаяся. Реальная медицина не дала ответа. Боль осталась. И тогда она переступает порог «расстановщицы» или «регрессолога».
Она попадает в ловушку. Ту же самую.
Ей снова говорят, что её страдания — из её «женской природы». Из «родовой травмы». Из «абортов её прабабушки». Из «кармической вины».
Ей снова приписывают вину за её собственную боль.
Ей снова предлагают обряд вместо диагноза.
От «странствующей матки» до «странствующей кармы» — два с половиной тысячелетия. И мы всё ещё в пути.
Когда я в Клинической психиатрической больнице № 2 в Баку в начале 2000-х смотрел на женщин в отделении хронических психозов, одна мысль не отпускала меня: сколько из них попали сюда не потому, что действительно страдали шизофренией, а потому, что их семьи или мужья не могли смириться с их характером, депрессией или нежеланием соответствовать навязанной им роли?
Вот вопрос, который бьёт под дых.
В советской психиатрии — и в постсоветской тоже — жил и живёт по сей день один феномен. У него даже имя есть — «бытовая психиатрия». За этим сухим термином скрываются госпитализации, где поводом была не клиника, а конфликт. Конфликт женщины с собственной семьёй.
Смотрите, как просто.
Женщина — упрямая. Раз.
Женщина — «не слушается». Два.
Женщина — плачет по ночам. Три.
Женщина — не хочет готовить. Четыре.
Четыре пункта. Ни одного — из учебника психиатрии. Все четыре — из семейного скандала.
Её привозят. Ей ставят диагноз. Её лечат.
Эта практика никогда не была столь же массовой, как американские овариотомии XIX века. Но в ней действовала та же самая логика: если женщина не выполняет свою социальную роль — с ней что-то не так. И медицина призывалась исправить «ошибку».
Это не история, которая закончилась. Это история, которую нам — медикам XXI века — предстоит ещё долго закрывать. Страница за страницей.
5 / 36
Интермеццо. Формула безумия
Здесь я хочу остановиться.
Мы прошли три главы. Неолитический хирург с кремнёвым орудием. Экзорцист с распятием. Гинеколог со скальпелем, вырезающий здоровые яичники. Три эпохи, три континента, три словаря. Казалось бы — три разные истории.
Но вы, вероятно, уже почувствовали: это одна история. Она повторяется. У неё есть почерк.
И прежде чем идти дальше, я хочу этот почерк назвать. Потому что дальше — в двадцати с лишним главах этой книги — вы будете встречать его снова и снова. В университетских клиниках и в бакинских квартирах. В нобелевских лекциях и в Instagram-эфирах. И я хочу, чтобы вы узнавали его сами — раньше, чем я успею на него указать.
Я называю его формулой безумия. Она состоит из пяти шагов.
Шаг первый. Щепотка истины. В основании почти никогда не лежит чистая ложь. Лежит наблюдение — маленькое, настоящее, иногда даже точное. Больной эпилепсией бьётся в судорогах и говорит чужим голосом — это правда, так выглядит приступ. После сильного жара больной сифилисом иногда затихает — это правда, мы ещё увидим почему. Наблюдение — честное. Проблема начинается на следующем шаге.
Шаг второй. Сверхобобщение. Из щепотки истины — вселенский вывод. Щелчок! Ловушка захлопнулась.
«Чужой голос»? Значит, в теле — чужой дух. «Затих после жара»? Значит, жар лечит безумие. «Женщина страдает»? Значит, страдает её женский орган. Наблюдение, верное лишь в одной-единственной точке, растягивается на всё: на все болезни, на всех людей, на все случаи. Кровь отливает от лица, когда понимаешь масштаб: одна крошечная искра подожгла целую вселенную догм.
Но главный ужас в другом. Никто не задаёт вопросов.
А проверили ли мы это? А что было бы без нашего вмешательства? А сколько случаев мы просто не заметили, потому что они не подтверждали догадку? Тишина. Мертвецы не дают показаний.
Шаг третий. Метод. Из гипотезы — минуя проверку — сразу рождается практика. Раз дух внутри — сверлим выход. Раз матка блуждает — вырезаем. Раз жар лечит — нагреваем. Между «мне кажется» и «я делаю это с людьми» не встаёт ни одного барьера. Это решающий шаг. Именно здесь гипотеза перестаёт быть невинной.
Шаг четвёртый. Индустрия.
Метод обрастает школой, авторитетом, учениками, оплатой. У него появляются свои мастера, свои сертификаты, свои степени посвящения, свои конференции или свои церковные общины, свои кафедры, свои отделения. Кто эти люди, чьи имена выбиты на сертификатах? Те, кто уверовал, или те, кто почуял кровь? Теперь у метода есть то, чего никогда не было у робкой гипотезы: люди, которые живут за его счёт, чьё выживание зависит от метода. С этого момента метод перестаёт нуждаться в том, чтобы работать. Ему больше не нужно исцелять. Ему достаточно продаваться.
Шаг пятый. Жертвы. Платят всегда одни и те же — те, кому хуже всех. Больные. Их семьи. Те, кто не мог отказаться, и те, кто отказаться мог, но слишком хотел верить. Их страдание либо не замечается, либо объявляется «неизбежной ценой», либо — самое страшное — записывается методу в заслугу: терпит, значит, лечится.
У формулы есть одно встроенное свойство, которое делает её почти бессмертной: она не слышит опровержений. Если больному стало лучше — метод работает. Если не стало — значит, больной «запущенный», «сопротивляется», «мало верил» или «поздно привели». Формула устроена так, что проиграть она не может. Любой исход подтверждает её.
Вот теперь я могу дать определение, ради которого написана эта книга.
Безумие в клиническом смысле — это болезнь: расстройство, разрывающее связь человека с реальностью помимо его воли. Таким безумием болел пациент из палаты, с которого началась эта книга. Оно не выбирается. Оно не продаётся. Оно лечится — насколько медицина умеет.
Но безумие бывает и другим — куда более широким. Именно о нём эта книга. Речь о систематическом, устойчивом, неисправимом отрицании реальности, которое ранит — и того, кто его несёт, и всех вокруг.
Вдумайтесь.
Галлюцинаций у него нет.
У него есть метод.
Оно не лежит в палате.
Оно стоит у постели больного.
С трепаном.
С распятием.
Со скальпелем.
Позже — со шприцом. С ледорубом. С фигурками для расстановок. И со ссылкой на оплату в описании профиля.
Пять шагов формулы — это и есть анатомия такого безумия.
Заметьте, чего в этом определении нет. В нём нет слова «глупость» — формулой заражались люди блестящего ума, и мы их ещё встретим. В нём нет слова «злодейство» — большинство носителей формулы искренни; искренность вообще ничего не доказывает, кроме искренности. И в нём нет слова «прошлое».
Есть ли у человечества противоядие? Есть. Оно скучное, медленное и не продаётся с трибуны. Оно называется проверкой. Взять свою догадку — и попытаться её опровергнуть. Сравнить тех, кого лечили, с теми, кого не лечили. Посчитать неудачи так же честно, как успехи. Показать данные чужим, недоброжелательным глазам. Признать поражение, когда оно случится, — и отставить метод.
Наука отличается от формулы безумия не тем, что не ошибается. Она ошибается постоянно — вся вторая часть этой книги будет об этом, и читать её будет тяжело. Наука отличается одним: у неё есть механизм исправления. Формула ошибается вечно — потому что внутри себя она не ошибается никогда.
Дальше эта книга устроена как расследование. В каждой главе будет своё «дело»: наблюдение, из которого всё выросло; место, где его раздули; метод, в который его превратили; индустрия, которая на нём поднялась; и счёт, который оплатили пациенты. Иногда я буду показывать эти пять шагов прямо, отдельным разбором. Чаще — вы увидите их сами раньше меня.
А теперь — самое неудобное.
До сих пор эту формулу применяли в основном люди без медицинского образования: жрецы, экзорцисты, знахари; гинекологи же пришли уже с дипломом. Их оправдывало незнание эпохи. В следующей части формула наденет белый халат. Она получит диплом, кафедру, рецензируемый журнал — и Нобелевскую премию. И мы увидим, что диплом не лечит от формулы. От неё избавляет только одно — проверка.
Идём смотреть.
часть II. безумие С дипломом
6 / 36
Глава 4. Крепелин и Блейлер: как родилось слово
В шестом издании своего знаменитого «Учебника психиатрии», вышедшего в Лейпциге в 1899 году, профессор Гейдельбергского университета Эмиль Крепелин (1856–1926) произвёл тихую революцию. Никто в тот момент не осознавал её масштаба. Но именно на страницах этой книги впервые в полном, систематическом виде была представлена концепция, которая определила психиатрию на следующие сто лет.
Крепелин объединил под одним названием dementia praecox — «раннее слабоумие» — три, казалось бы, разные болезни, которые его предшественники описывали как отдельные сущности. Гебефрения, описанная Эвальдом Геккером в 1871 году, — это странное, дурашливое поведение у молодых пациентов с расстройством мышления. Кататония, выделенная Карлом Людвигом Кальбаумом в 1874 году, — состояние с застыванием, мутизмом, восковой гибкостью и эпизодами моторного возбуждения. Параноидная форма — с бредом и галлюцинациями, которая приводит к глубокой личностной деградации.
Крепелин посмотрел на эти три синдрома и спросил, какого не задавал до него никто: а одна ли это болезнь, разными способами проявляющая себя? И если да — что её объединяет?
Объединяла, по Крепелину, судьба пациентов. Все они — и гебефреники, и кататоники, и параноики — начинали болеть в молодости, часто между пятнадцатью и двадцатью пятью годами. Все они со временем неуклонно ухудшались. Все они в конечном счёте приходили к состоянию, которое Крепелин называл «умственной слабостью» — распада воли, эмоциональной оскудённости, утраты критики. Это было раннее слабоумие — в противоположность сенильному слабоумию, которое тогда уже было известно и которое наступало в старости как следствие органического поражения мозга.
У Крепелина был метод. Он называл его клинико-катамнестическим.
Просто? Да. Но попробуйте.
Надо наблюдать. Годами. Десятилетиями. Каждый симптом — в тетрадь. Каждое движение болезни — на учёт. Динамика. Шаг за шагом. День за днём.
А потом — финал. Пятнадцать лет. Двадцать. Пациент приходит к своему конечному состоянию. Крепелин открывает старые записи. Первые страницы. Первые недели. Первые симптомы.
И задаёт один вопрос.
Что в начале болезни позволяло предугадать этот конец?
На таком пути Крепелин и пришёл к мысли: эти разные клинические картины — один процесс, одна болезнь, один закономерный исход.
И тут Крепелин провёл вторую линию. Ту, что меняет всё.
Напротив dementia praecox — распад, необратимость, конец — он поставил другую группу эндогенных психозов. Название: маниакально-депрессивный психоз.
Вот где спрятан ключ.
При dementia praecox — обрыв. Ткань личности рвётся, и сшить её обратно уже нельзя. Конец.
Здесь — всё наоборот.
Приступы возбуждения или депрессии. Тяжёлые. Очень. Человек бьётся в них, как в шторме, — и кажется, что это навсегда.
Но после — ремиссия. Часто почти полная.
Пациент возвращается к норме. К себе. К жизни.
До следующего эпизода.
То, что сегодняшняя психиатрия называет биполярным аффективным расстройством, — наследник этого крепелиновского понятия.
Таким образом, Крепелин в конце XIX века дал психиатрии дихотомию, которая выстояла почти до наших дней: эндогенный психоз с прогрессирующим течением (dementia praecox) — эндогенный психоз с приступообразным течением и ремиссиями (маниакально-депрессивный). Первый — обречён на ухудшение. Второй — нет.
Эту дихотомию многие современные психиатры ставят под вопрос — мы увидим это в следующих главах. Но без Крепелина современной диагностики не существовало бы вообще. Его «Учебник» — та точка, от которой отсчитывается всё, что мы сегодня знаем под именем «научной психиатрии».
Но Крепелин был клиницистом. Только клиницистом. Он внимательно описывал. Он тщательно классифицировал. Он не пытался объяснить, что именно происходит внутри пациента.
Эту задачу на себя взял другой человек.
Цюрих. Клиника Бургхольцли. Одно из самых знаменитых психиатрических учреждений Европы на рубеже веков. Здесь работал Эйген Блейлер. 1857–1939. Швейцарец. Психиатр.
Полная противоположность Крепелину.
Крепелин, уроженец Нойштрелица (Мекленбург-Штрелиц), был холоден, как скальпель. Строг. Систематичен. Пациенты для него — лишь объекты наблюдения. Безликие единицы в клинической таблице. Он смотрел на них сквозь стеклянную стену.
Блейлер — швейцарец до мозга костей — рушил эту стену. Сердечен. Пытлив. Гуманист. Для него пациенты не были вещами. Они были собеседниками, которых надо понять. Он всматривался в их искажённый страхом разум и слышал не бред, а крик о помощи. Два темперамента. Два подхода. Два взгляда на безумие. Кто из них видел истину?
В 1911 году Блейлер выпустил книгу, название которой изменило психиатрию: «Dementia praecox, или Группа шизофрений» (Dementia praecox oder Gruppe der Schizophrenien).
Уже в самом названии была целая программа. Блейлер не отрицал крепелиновской концепции. Он принимал её, но переименовывал и углублял. Почему шизофрения? Слово было составным, от древнегреческих корней: σχίζω — «расщеплять», «раскалывать» — и φρήν — «душа», «разум». Буквально: расщеплённый разум.
Что именно хотел сказать Блейлер? Совершенно не то, что привыкли думать непосвящённые. «Шизофрения» — это не «раздвоение личности». Не две личности, запертые в одной клетке плоти. Блейлер имел в виду нечто гораздо более тонкое и куда более страшное. Расщепление между психическими функциями внутри одного человека. Чувства — одно. Мысли — другое. Воля — третье. Поведение — четвёртое. В здоровом разуме эти функции сплетены в единый нервный узел, бьются слаженно и согласованно. У шизофреника этот узел разрывается. Функции работают независимо. Каждая — по своему маршруту. Каждая — по своей безжалостной логике.
Отсюда — странные реакции. Отсюда — удивительные парадоксы поведения. Отсюда — то, что позже назовут диссоциацией аффекта: пациент описывает смерть близкого человека с улыбкой или смеётся, рассказывая о страшных галлюцинациях. Не потому, что он не понимает. А потому, что эмоциональная реакция у него оторвана от содержания мысли.
Главный вклад Блейлера — его знаменитые «четыре А» — четыре первичных, основных симптома шизофрении. На немецком они все начинались с буквы «А»:
Ассоциации — нарушение ассоциативного мышления. Мысли пациента соскальзывают, теряют связь, перескакивают. Логика рвётся. Возникает то, что в психопатологии называется «формальным расстройством мышления».
Аффект — нарушение эмоциональности. Эмоции или уплощены, или несообразны содержанию, или внутренне противоречивы.
Амбивалентность — сосуществование противоположных чувств, мыслей, стремлений к одному и тому же объекту. Пациент одновременно любит и ненавидит мать. Хочет и боится. Утверждает и отрицает. Это не колебание; это одновременность.
Аутизм — уход в собственный внутренний мир. Но осторожно: термин «аутизм» Блейлер ввёл именно здесь, и только потом, в 1943 году, Лео Каннер применил это слово к совсем другому расстройству у детей, которое сегодня мы называем «аутизмом». Блейлер имел в виду другое — отгороженность от реальности, фиксацию на собственных фантазиях и мыслях.
Наряду с этими четырьмя первичными симптомами Блейлер описал и вторичные, или акцессорные, — галлюцинации, бред, кататонические симптомы и другие. Важная деталь: Блейлер считал галлюцинации и бред не самыми главными признаками шизофрении. Самым главным для него было расщепление самих психических функций. Бред и галлюцинации могут встречаться и при других болезнях. Расщепление — только при этой.
Сегодня большая часть специфических теоретических построений Блейлера в современной психиатрии не используется в чистом виде. Концепция «четырёх А» осталась педагогическим и историческим памятником — студенты-психиатры её изучают, но современная диагностика шизофрении основывается на других, более строгих критериях, описанных в DSM-5 и МКБ-11.
Однако философский вклад Блейлера остаётся колоссальным. Он ввёл в психиатрию то, чего у Крепелина не было: попытку понять внутреннюю логику переживаний пациента. Крепелин наблюдал и классифицировал. Блейлер — слушал и пытался расшифровать.
И здесь — важная точка, которую часто упускают. Блейлер был первым крупным психиатром, который всерьёз принял идеи Зигмунда Фрейда и применил их к психозам. В его клинике Бургхольцли работал Карл Густав Юнг, ещё не рассорившийся с Фрейдом. Они вместе обсуждали ассоциативные тесты и пытались понять, что именно происходит во внутреннем мире пациента с шизофренией.
Сам Фрейд в 1914 году, оглядываясь на историю психоанализа, писал:
«Блейлер показал, что ряд чисто психиатрических случаев можно объяснить вмешательством процессов, которые психоанализ описывает для понимания сновидений и неврозов („механизмы Фрейда“). Юнг, успешно применив метод аналитической интерпретации к самым странным и непонятным явлениям, продемонстрировал, что такие явления берут начало в истории жизни и жизненных интересах пациентов. С этого момента стало невозможным для психиатров игнорировать психоанализ. Крупный труд Блейлера о шизофрении (1911) — труд, в котором психоаналитический взгляд уравнен с клинико-систематическим, — довершил этот успех».
Так Блейлер — клиницист-швейцарец — стал мостом между Крепелином и Фрейдом. Между классической описательной психиатрией и глубинной психологией. Между попыткой увидеть и попыткой понять.
Но именно здесь я хочу сделать одно важное для моей книги замечание. Оно касается не самого Блейлера, а того, как иногда о нём говорят сегодня.
В популярных изложениях истории психиатрии, в том числе в некоторых интернет-источниках, можно встретить утверждения, что Блейлер якобы имел некую «биохимическую теорию шизофрении», выделял из мозга или крови больных «токсичные вещества», «тироксин» или что-то подобное, и что он якобы скрывал неудачу этой теории ради славы. Эти утверждения циркулируют, но ни одно из них не подтверждается историческими источниками. Ни в работах самого Блейлера, ни в научных биографиях, написанных психиатрами, таких фактов нет.
Блейлер был строгим клиническим феноменологом. Он описывал то, что видел, и не претендовал на биохимические объяснения, потому что средства биохимии начала XX века не позволяли ничего подобного. Он оставил теоретические догадки своим биологически ориентированным современникам. Сам он был занят пониманием переживаний больных.
Почему это важно сказать прямо? Потому что в нашей книге, посвящённой разбору мифов в психиатрии, мы не хотим впадать в тот же грех. Критиковать психиатрическую практику XX века можно и нужно. Но критика должна быть основана на документах. Выдумывать «биохимические преступления Блейлера» — такая же неправда, как верить в «семейные расстановки Хеллингера». И то и другое — фантазия вместо факта.
Итак, к началу XX века психиатрия получила в дар от Крепелина и Блейлера слово и концепцию. Шизофрения перестала быть случайным набором симптомов и стала клинической единицей. С этой единицей предстояло работать следующим поколениям.
И именно здесь началась настоящая трагедия.
Потому что концепция была, а лечения — не было.
Вот так и жила психиатрия — с диагнозом, но без ответа. Слово было. Означало оно приговор. Средств — не существовало.
И в эту зияющую пустоту — как вода в пробитый корпус — хлынули теории. Одна за другой. Гипотезы. «Методы». Каждое новое десятилетие объявляло себя прорывом. Каждое — оставляло после себя кладбище.
Малярия. Больному вводили малярийный плазмодий. Замысел — чудовищно прост: лихорадка выжжет психоз. Иногда выжигала. Вместе с ним. Вместе с человеком.
Инсулиновые комы. Пациента погружали в глубокую гипогликемию — на самую границу, за которой уже не возвращаются. На грань. А потом — вытаскивали обратно. Иногда — не вытаскивали. Иногда — не успевали.
Сульфозин. Лоботомия. Электрошок.
Список рос. Список жертв — тоже.
И только в середине XX века появились первые нейролептики. Те, что действительно помогли миллионам. Хотя и открыли свою собственную сложную главу проблем.
Но до этого момента — от Крепелина в 1899 до хлорпромазина в 1952 — психиатрия будет наощупь искать путь. И найдёт его не сразу. И заплатит за поиск колоссальную цену в человеческих судьбах.
О некоторых из этих поисков — и об их цене — говорят следующие главы.
7 / 36
Глава 5. Лечить огнём: от малярии до сульфозина
В Баку в 2000 году я начал интернатуру в Клинической психиатрической больнице № 2 — крупнейшем психиатрическом стационаре города. Мне было двадцать четыре года. Я был полон энтузиазма и считал себя будущим врачом, которому нужно было научиться всему, что делают в этой профессии. Меня распределили в мужское отделение хронических психозов. Там было сто двадцать коек. Пациенты, которые здесь лежали годами, а некоторые — десятилетиями.
В первые же недели я увидел, как практикуют сульфозинотерапию.
Сульфозин. Масляная суспензия очищенной серы в персиковом масле. Её разогревают — точно до температуры тела. Не выше. И медленно, миллиметр за миллиметром, вводят глубоко внутримышечно. Сквозь кожу. В мышцу. Вглубь.
Зачем?
Ответ спрятан в самом методе. Он пришёл в советскую психиатрию в 1920-е. Название — пиротерапия. Лечение огнём. Лечение через искусственную лихорадку.
Логика — безупречная. Почти алхимическая. Поднять температуру тела пациента. До 39. До 40 градусов. И тогда — жар. Жар встряхнёт центральную нервную систему. Встряхнёт так, что психоз отступит. Смертельный кипяток в крови. Спасение. Ремиссия.
Так ли это?
Или искусственный огонь выжигал из разума что-то человеческое?
Я видел это своими глазами. Две ягодичные области. Иногда — плюс обе лопатки. Четыре точки на теле человека. Их соединяли в фигуру, у которой было своё имя — «сульфозиновый крест».
Имя звучало почти ритуально. По сути, так оно и было.
Через несколько часов приходила боль. Не сразу — с отсрочкой, как приговор, о котором уже знаешь, но ещё надеешься, что он минует. Не миновал. Боль держалась сутками. Температура лезла вверх, тело горело изнутри. Человек не мог встать. Любое движение — поворот, вздох, попытка приподняться — отзывалось пронзительной вспышкой в местах уколов.
А под кожей шла своя работа. В крупных мышцах оседали инфильтраты. При повторных введениях образовывались зоны некроза. Мёртвая ткань. Внутри живого человека.
И это называлось лечением.
Пациенты относились к этой процедуре однозначно. Они её ненавидели. Они её боялись. Они воспринимали её не как лечение, а как наказание. И с медицинской точки зрения они были ближе к истине, чем некоторые мои коллеги.
Потому что в 2000 году — когда я стоял и смотрел на это — уже много десятилетий во всей мировой научной литературе не существовало ни одного рандомизированного контролируемого исследования, подтверждающего эффективность сульфозина при шизофрении. Ни одного. Метод держался на клинической инерции, учебниках советской эпохи и словах вроде «так принято», «так работает», «мы видим результат».
Я был молодым врачом. Я смотрел на это и понимал: это — не медицина. Это — что-то другое. Это — ритуал, воспроизводящий логику прошлого века. Это — практика, пришедшая к нам из эпохи, когда у психиатрии не было альтернатив, и застрявшая в наших стенах, потому что её никто официально не отменил.
Но её продолжали применять.
Чтобы понять, как так получилось, нужно вернуться в конец XIX — начало XX века. В эпоху, когда слово «шизофрения» только-только появилось в медицинских словарях, когда о ней знали уже довольно много, а чем её лечить — не знали вообще.
Картина в психиатрических клиниках того времени была мрачной. Пациенты лежали десятилетиями. Десятилетиями! Они деградировали. Они умирали. От интеркуррентных инфекций. От самоубийств. От физического истощения. Врач стоял рядом. Буквально рядом. И мог практически только одно: изолировать, удерживать, наблюдать. Никаких эффективных медикаментов. Никакой психотерапии для психозов. Только барбитураты для седации. И длинные коридоры. Коридоры, полные страждущих.
И когда в 1917 году Юлиус Вагнер-Яурегг, профессор психиатрии Венского университета, опубликовал свою работу о лечении прогрессивного паралича (позднего нейросифилиса) заражением малярией, это произвело в медицинском мире эффект разорвавшейся бомбы.
Вагнер-Яурегг действительно сделал нечто выдающееся. Прогрессивный паралич — вид нейросифилиса, поражающий головной мозг, — в начале XX века был смертельным и неизлечимым. Это была одна из самых страшных форм психической болезни: пациент мучительно деградировал и умирал в течение нескольких лет. Вагнер-Яурегг специально заражал таких больных малярией. Высокая температура, вызванная малярийным приступом, убивала бледную трепонему — возбудителя сифилиса — в нервной ткани. Многие пациенты получали значительное улучшение. Некоторые даже выздоравливали.
В 1927 году Вагнер-Яурегг получил Нобелевскую премию по медицине — первую Нобелевскую премию, присуждённую за психиатрический метод лечения. Второй — и последней — станет премия за лоботомию, о которой речь впереди.
И — с этого момента — в психиатрии закрепилась идея: если жар помог при нейросифилисе, возможно, он поможет и при других психозах?
Логика была ложной. Полностью. Безнадёжно.
Прогрессивный паралич — инфекция. У него есть возбудитель. Живой, конкретный, осязаемый. Этот возбудитель гибнет, когда температура ползёт вверх. Всё сходится. Всё работает.
Шизофрения — не инфекция. Это эндогенное расстройство. В начале XX века о его природе не знали ничего. Сегодня знают лишь частично. Возбудителя нет. Не существует. Никогда не было.
Но мысль уже родилась. Мысль о «пиротерапии» как универсальном методе психиатрии. Она вцепилась в умы мёртвой хваткой.
Почему? Потому что выглядела научной. Потому что за ней высилась тень Нобелевской премии. Потому что кто осмелится спорить с Нобелевским лауреатом?
Её потащили везде. В каждую клинику. В каждую палату. Туда, где она не могла работать. Туда, где ей нечего было лечить.
Ложная посылка. Безупречная репутация. И пациенты, тела которых уже ломал жар — без всякой причины.
В 1920-е годы датский психиатр Кнуд Шрёдер предложил использовать для вызывания искусственной лихорадки более простое и контролируемое средство, чем малярия: инъекции стерильной серы в масляной суспензии. Препарат получил название сульфозин. В отличие от малярии, его не нужно было «культивировать» в организме больного; одной инъекции было достаточно, чтобы вызвать подъём температуры до 40 градусов на двое-трое суток.
Метод быстро перекочевал в Советский Союз. В 1930-е годы сульфозин стал широко и регулярно применяться в советских психиатрических больницах — сначала как средство пиротерапии при шизофрении и маниакальных состояниях, затем — всё чаще — как средство для «преодоления терапевтической резистентности», то есть в ситуациях, когда другие методы не помогали.
А к середине XX века сульфозин приобрёл ещё одну функцию, о которой нельзя умолчать. Он стал инструментом карательной психиатрии.
Эту часть истории задокументировали многие. Советские диссиденты Леонид Плющ, Владимир Буковский, Пётр Григоренко, Виктор Некипелов — все они описали свой опыт пребывания в психиатрических больницах, где их содержали за политические взгляды. В своих мемуарах они особо выделяют именно сульфозин.
Владимир Буковский описывал это так: санитарки в отделении считали сульфозин инструментом дисциплины. Любое «непослушание» — отказ от еды, попытка протеста или просто резкое слово — могло повлечь за собой инъекцию. Боль от неё была настолько сильной, что пациент физически не мог двигаться в течение нескольких дней. Это было идеально для учреждения, которому нужна была покорность.
Леонид Плющ, математик и диссидент, писал в мемуарах: «Меня укололи тремя кубиками сульфозина. Я отключился от боли. Сульфозин оказывался эффективным, когда требовалось сломить волю человека, сделать его запуганным животным».
В 1984 году эти свидетельства были представлены на слушаниях Комиссии по безопасности и сотрудничеству в Европе (CSCE) в Вашингтоне. Американские психиатры, изучив советскую практику применения сульфозина, пришли к выводу: метод использовался скорее в карательных, чем в терапевтических целях. Они отмечали характерные последствия инъекций: «сильная боль, обездвиженность, высокая температура, некроз мышц».
В 1983 году Всесоюзное общество невропатологов и психиатров вынуждено было выйти из Всемирной психиатрической ассоциации — не дожидаясь неминуемого исключения после жёсткой критики со стороны мирового сообщества. Формально причиной стало злоупотребление психиатрией в политических целях. Фактически — за десятилетия репрессий, в которых сульфозин был одним из инструментов.
В 1989 году, в период перестройки, применение сульфозина в СССР было официально ограничено. В Советской России его официально убрали из списка рекомендованных методов.
Но, как я сам увидел в Баку в 2000-м, фактически он продолжал применяться.
И здесь нужно быть честным — это одна из самых деликатных сторон темы.
В 2017 году в академическом журнале Siberian Journal of Life Sciences and Agriculture («В мире научных открытий») вышла статья израильского психиатра Романа Беккера и российского психиатра Юрия Быкова «Сульфозин — продукт психиатрической школы СССР: терапевтический агент или средство карательной психиатрии?». Авторы провели подробный исторический обзор и обзор литературы. Их позиция такова: сульфозин, несмотря на свою тёмную репутацию, не только карательный инструмент, но и в определённых, узких клинических ситуациях — возможный метод преодоления терапевтической резистентности. Они приводят данные, что в постсоветских странах сульфозинотерапия продолжает применяться и по сей день, причём, по их утверждению, иногда с положительным эффектом.
Их работа — научная статья в рецензируемом журнале. Её нельзя отбросить как «пропаганду». Но и принять без критики тоже нельзя.
И вот здесь — первая трещина. Авторы сами признают: плацебо-контролируемых исследований сульфозина не проводилось. Ни одного. Сравнительных испытаний с современными методами тоже не существует.
Вся доказательная база — клинические наблюдения. Десятилетия советской психиатрии. Годы, палаты, тысячи пациентов. Но — ни одного контролируемого эксперимента. Ни одной рандомизированной выборки. Ни одного слепого протокола.
Наблюдения. Только наблюдения.
С точки зрения строгой доказательной медицины это не является доказательством эффективности. Это — в лучшем случае — основание для предположения, которое необходимо проверять контролируемыми методами. Такой проверки не было.
Тогда возникает вопрос: если метод не имеет строгой доказательной базы, вызывает сильную боль, некроз мышц, высокую температуру, если пациенты его боятся и воспринимают как наказание, если его десятилетиями активно применяли как инструмент репрессии — на каком основании его продолжают вводить пациентам внутримышечно в 2000-х и 2010-х годах?
Честный ответ такой: на инерции. На том, что «так учили». На том, что «мы видим, что помогает». На том, что у пациентов нет права голоса.
Это не научная психиатрия. Это — психиатрия, застрявшая в своём прошлом.
Я вернусь к воспоминанию, с которого начал эту главу.
Тот пациент, которому в Баку в 2000 году готовили инъекцию сульфозина, — я помню его лицо. Он был худым, ему было около тридцати. Он болел шизофренией уже десять лет и неоднократно лежал в этой же больнице. Он знал, что сейчас произойдёт. Когда медсестра пришла с ампулой, он молча лёг на живот и повернул голову к стене.
Он не кричал. Он не протестовал. Он не жаловался. Он знал, что ничего не изменится. Эта выученная беспомощность — возможно, самый характерный симптом пациентов с хронической шизофренией в советской и постсоветской психиатрической культуре. Они знали, что с ними будут делать. Они не могли это изменить. Они становились безгласными.
Я стоял у окна и смотрел. Молодой врач, интерн. Я знал достаточно, чтобы понимать, что происходящее не имеет научного обоснования. Я знал недостаточно, чтобы иметь право сказать «нет» — интерна никто бы не услышал. Я стоял и молчал.
Это моё молчание. Точно такое же, о котором я говорил в предисловии. Молчаливое согласие. Невидимый механизм. Шестерёнка, без которой вся мерзость прошлого не могла бы срабатывать в настоящем. В тот день я стал его соучастником.
Я стоял в ряду сотен молодых врачей. Рядом — шприцы, раскалённые жаром сульфозина. Рядом — пациенты, проваливающиеся в ледяную бездну инсулиновой комы. Рядом — электрошок без анестезии, обжигающий плоть. Мы стояли и молчали. Почему?
Потому что так было принято. Потому что спорить было не с кем. Потому что никто не показал нам альтернативу.
Эта книга — в том числе — попытка нарушить это запоздалое молчание. Рассказать то, что я должен был сказать тогда. Хотя бы задним числом.
Середина 1950-х. Точка невозврата. В 1950 году в лаборатории синтезирован хлорпромазин; в 1952 году он приходит в клинику. Первый нейролептик, действительно обрывающий хаос. И в этот самый миг пиротерапия, включая инъекции сульфозина, теряет смысл. Всякое научное основание рушится, как карточный домик. Зачем сжигать разум лихорадкой, если есть ключ к замку? У психиатрии наконец-то появляется оружие. Оно помогает большинству. Не всем. И не всегда. Но — помогает. Симптомы отступают, слабея на глазах. Бред теряет свою мучительную остроту, переставая терзать плоть. Галлюцинации становятся реже. И пациенты выходят из мрака. Они могут вернуться к жизни.
В странах Западной Европы и в США с появлением нейролептиков и электроконвулсивной терапии в современном виде сульфозин и другие формы пиротерапии тихо ушли из клинической практики. К концу 1960-х они практически исчезли.
В Советском Союзе и в некоторых постсоветских странах — не исчезли.
Вот одна из главных моих мыслей, и я хочу, чтобы она прозвучала чётко.
Постсоветская психиатрия во многом ещё не стала психиатрией.
Она — гибрид. Внутри неё есть всё, что есть в мировой психиатрии: современные антипсихотики, диагностика по МКБ, протоколы, этические комитеты. Всё на месте. Но под этим слоем — другой. Слои прошлого, которые никто не убрал.
Сульфозин. В отдельных стационарах он используется до сих пор. Инсулиновые комы. Электрошок без должной анестезии. Длительные госпитализации, от которых мир давно отказался, заменив их амбулаторным ведением. Практики, немыслимые за пределами постсоветского пространства.
Снаружи — современная клиника. Внутри — прошлое, которое не ушло.
И это не где-то. Это здесь.
И здесь мы должны признать честно: это и есть ошибка психиатрии. Не психиатрии вообще. А конкретной региональной её формы, не сумевшей до конца отказаться от своего прошлого.
Путь к исправлению требует не только замены методов. Он требует смены культуры. Культуры, в которой молодому врачу нельзя молчать, когда он видит неэтичную практику. Культуры, в которой пациент имеет голос и право на отказ. Культуры, в которой сама идея «карательного лечения» — даже интонация её — вызывает немедленное отторжение.
Пока эта культура не утверждена — у нас будут и впредь появляться молодые врачи, стоящие у окна и молчащие. Как я. И будут впредь стареющие пациенты, лежащие на животе и ждущие инъекции, от которой они не могут отказаться.
След формулы. Щепотка истины — и взрыв. Жар действительно уничтожил возбудителя сифилиса. Но лишь у одной-единственной группы больных. Только у тех, кому ставили диагноз «прогрессивный паралич». И вот тут случилось роковое сверхобобщение: «жар лечит психозы вообще». Никаких доказательств. Только слепая вера. Метод? Заражение малярией. Затем сульфозин. Жар ради жара. Ни единого контролируемого испытания. Индустрия пришла в движение: семь десятилетий «пиротерапии». Отделения. Штаты. Учебники. Всё как на конвейере. А кто платил по счетам? Пациенты. Целые поколения пациентов, обречённые на эту раскалённую пытку. Включая того, с кого началась эта книга.
В следующей главе мы рассмотрим ещё один метод, родившийся в ту же эпоху поисков лекарства от шизофрении. Метод, который тоже получил широкое применение, основывался на недоказанной теории и после появления нейролептиков был признан устаревшим. Однако в своё время он казался настолько многообещающим, что его изобретатель стал мировой знаменитостью.
Речь идёт об инсулинокоматозной терапии Манфреда Закеля.
8 / 36
Глава 6. Инсулин как лечение безумия: комы Манфреда Закеля
В 1927 году в Берлине молодой невролог Манфред Закель (Manfred Sakel, 1900–1957), работавший в частной клинике в Лихтерфельде, столкнулся со сложной задачей. Ему поручили вести группу больных с морфиновой зависимостью, у многих из которых при отмене наркотика развивались тяжёлые абстинентные состояния — возбуждение, агрессия, приступы ажитации. Традиционные седативные средства плохо справлялись.
Закель сделал ставку на новое оружие. Средство, появившееся в арсенале медицины всего несколько лет назад. Инсулин. Открытый в Торонто в 1921 году, к середине 1920-х он уже держал на привязи сахарный диабет. Его ударная сила была проста: он обрушивал уровень глюкозы в крови. Для диабетиков это стало спасением. Но что, если инъекцию получит здоровый человек? Что скрывается по ту сторону спасительной нормы? Если ввести инсулин в достаточной дозе, уровень сахара рушится с такой силой, что мозг перестаёт функционировать. Сначала тело била мелкая дрожь. Тремор. Затем проступал ледяной пот. Рассудок рассыпался в спутанном бреду. А затем — провал. Глубокая гипогликемическая кома.
Закель заметил, что небольшие дозы инсулина у его пациентов с морфиновой зависимостью снимали возбуждение и вызывали седацию. Он начал увеличивать дозу. И дошёл до состояния, когда у пациента развивалась настоящая гипогликемическая кома — глубокое бессознательное состояние с мышечной ригидностью, автоматизмами, иногда судорогами. Затем через капельницу вводилась глюкоза, и пациент медленно просыпался.
Закель писал, что после таких доз его наркоманы становились «спокойными, покладистыми, легче поддающимися лечению». Это наблюдение у него зрело несколько лет. И в 1933 году, переехав в Вену и работая в психиатрической клинике, он сделал решительный шаг: применил этот метод не к наркоманам, а к больным шизофренией.
Вот с чего всё начиналось. Пациенту вводили инсулин — дозу за дозой, ступень за ступенью, пока сахар в крови не падал так низко, что человек погружался в глубокую кому. Минуты. Иногда час. Иногда два. Всё это время он висел между жизнью и смертью, а врачи стояли рядом и ждали.
Потом — глюкоза. Через зонд или капельницу. И пациент возвращался. Открывал глаза. Приходил в сознание.
Но одна кома — это не лечение. Это только начало.
Курс — тридцать, сорок, пятьдесят ком. Через день. Каждая — как отдельная смерть, из которой нужно вернуться. Весь курс растягивался на два месяца. Два месяца — между жизнью и смертью. Два месяца — на грани.
Что происходило с пациентом во время комы? Мозг, лишённый глюкозы, переставал нормально функционировать. Возникали автоматические движения, иногда судороги, иногда — эпилептиформные приступы. Пациент был абсолютно беспомощен. Любая ошибка в лечении — слишком глубокая кома, несвоевременное введение глюкозы — могла привести к необратимому повреждению мозга или смерти.
Смертность от инсулинокоматозной терапии, по разным отчётам, колебалась от одного до пяти процентов. Это — на курс. То есть у одного из двадцати–ста пациентов, прошедших через курс, лечение заканчивалось смертью.
Но Закель в своих отчётах приводил ошеломляющую статистику. Он заявлял, что до 88 процентов его пациентов с шизофренией демонстрировали улучшение, а многие — полную ремиссию. Он называл свой метод «глюкогипогликемическим лечением». Медицинское сообщество было поражено.
В 1937 году в Швейцарии состоялся международный конгресс по инсулинокоматозной терапии. К этому моменту метод уже внедрили в десятках стран: Гарвард, клиника Мэйо, Сальпетриер, Бехтеревский институт в Ленинграде. Во всех развитых странах появились «инсулиновые отделения», где десятки и сотни пациентов проходили через многонедельные курсы комы.
Закель эмигрировал в США, работал в нью-йоркских клиниках и стал одной из звёзд американской психиатрии. Его неоднократно выдвигали на Нобелевскую премию — так же, как Вагнер-Яурегг получил её за маляриотерапию.
Но.
Но когда в середине XX века исследователи начали проводить строгие сравнительные испытания инсулинокоматозной терапии — то есть сравнивать её с контрольными группами, получавшими обычный уход без ком, — картина оказалась совершенно иной.
Лондон. В 1953 году Гарольд Борн публикует в The Lancet статью «Миф об инсулине»: убедительных доказательств эффективности метода нет. 1957 год. Исследование, которое должно было поставить точку. Брайан Акнер и его коллеги берут пациентов и делят их случайным образом. Первая группа — инсулинокоматозная терапия. Вторая — седативные барбитураты. Никакой инсулиновой комы — только барбитуровый сон.
Сравнивают результаты.
И тут происходит то, чего не ждал никто.
Эффекты почти одинаковы.
Улучшения, которые Закель и его последователи объясняли именно комой, наступали с той же частотой у пациентов с шизофренией, которые в кому не впадали вовсе.
Значит, кома ни при чём? Тогда что лечит? Или — кто?
Это означало простую и страшную вещь. Закелевские 88% были артефактом методологии. Закель работал без контрольных групп. Он сравнивал своих пациентов не с параллельно леченными обычными методами, а со своим собственным впечатлением о том, «что было бы, если бы я их не лечил». Такое сравнение невозможно сделать объективно. Многие пациенты с острой шизофренией и без всякого лечения в течение нескольких недель улучшаются за счёт спонтанной динамики заболевания — особенно при первом эпизоде болезни. Те, кто ухудшались, в отчётах Закеля попадали в категорию «не отвечающих на лечение». Те, кто улучшались, — в категорию успехов.
Это классическая методологическая ошибка, от которой до сих пор не свободны многие современные псевдотерапии: собрать впечатление от своих клиентов, подсчитать «улучшения», не иметь контрольной группы — и объявить, что метод работает.
К середине 1950-х в мировой психиатрии начал накапливаться скепсис. А в 1952 году случился перелом: французские врачи Жан Деле и Пьер Деникер опубликовали первые результаты применения хлорпромазина — первого настоящего антипсихотика. Через несколько лет это изменило всё. Инсулиновая коматозная терапия быстро утратила свои позиции. К концу 1960-х она исчезла из большинства западных клиник.
В СССР, как и с сульфозином, всё было иначе. Инсулиновую кому продолжали применять ещё долго. В Бехтеревском институте, где я проходил специализацию в 2001–2003 годах, ещё существовали отделения, где пациентам проводили инсулинотерапию — хотя к тому моменту она была уже не коматозной, а в субкоматозных дозах, то есть вызывала гипогликемию без полного отключения сознания. Считалось, что это «мягкий метод».
Меня до сих пор не отпускает одна мысль, когда я вспоминаю эти инсулиновые отделения.
Что делало пациентов «лучше» после курса из тридцати — пятидесяти ком? Точно не сама кома. Это сегодня ясно. Что тогда?
Первое: регрессия. Пациент, пять недель пробывший в полукоматозном состоянии, обезвоженный и истощённый, выходил из курса психически и физически обессиленным. Он становился пассивным, переставал протестовать, требовать и мешать персоналу. Эту пассивность могли принимать за «улучшение», особенно в условиях, когда психиатрический персонал определял пациента как «возбуждённого» или «тревожного».
Второе: внимание. В инсулиновом отделении пациент получал значительно больше внимания, чем в обычном. Медсёстры измеряли ему пульс, давление и уровень глюкозы несколько раз в день. Они всегда рядом, разговаривают с ним. Один из самых сильных терапевтических факторов в любой области медицины — это просто то, что кто-то обращает на тебя внимание.
Третье: спонтанная ремиссия. Шизофрения — болезнь с приступообразным течением. Многие пациенты в первые несколько месяцев острой фазы улучшаются естественным путём. Если совпало — и в этот момент проводилась коматозная терапия, — улучшение приписывалось терапии.
Всё это вместе и давало статистику «88% улучшений», которая у непосредственных наблюдателей создавала полное впечатление «чуда». Миф укрепился. Методу дали время дойти до такой стадии, когда он буквально заменил собой всю остальную психиатрию в некоторых клиниках.
Но нужно честно признать и другое. В тех рамках, в которых психиатрия того времени существовала, инсулинокоматозная терапия Закеля не была бредом и не была преступлением. Она была попыткой помочь в ситуации, когда другие попытки тоже не помогали и ничего лучшего не существовало.
Закель был образованным врачом. Он не был шарлатаном в том смысле, в котором шарлатанами являются современные «расстановщики» или «мастера ThetaHealing». Он искренне верил в свой метод. Он публиковал свои результаты в рецензируемых журналах. Он участвовал в научных дискуссиях. Его критиковали, он слушал критиков и отвечал им.
В этом — бездна. Пропасть, навсегда отделившая его от современных эзотериков.
Да, его результаты оказались артефактом. Иллюзией методологии. Но он остался внутри науки. Он играл по её правилам — пусть с роковой, фатальной ошибкой в методе. И именно поэтому наука сумела вскрыть его систему. Протестировать. Опровергнуть. Отставить.
Хаббардианец или создатель коммерческого «уникального метода» ни за что не допустит, чтобы его детище прошло сквозь горнило плацебо-контролируемых испытаний. Это уничтожило бы их бизнес. Это разрушило бы коммерческую структуру до основания.
Закель — позволил.
Закель — проиграл.
И история приняла этот результат.
Это различие — ключевое. Научная психиатрия ошибается и исправляется. Псевдонаучные системы не исправляются, потому что не ошибаются — в своей собственной системе они никогда не ошибаются.
Но всё это не снимает с врачей моего поколения и нашей страны одной большой проблемы: почему инсулиновые комы оставались в постсоветской психиатрии так долго после того, как весь мир от них отказался?
Ответ тот же, что и с сульфозином. Культурная инерция. Учебники, написанные в советское время, не переписывались. Старые специалисты обучали молодых лишь тому, что умели сами. Внутрипрофессиональная дискуссия? Её не было. Молодой врач не мог задать неудобный вопрос — стены палат впитывали лишь безмолвное согласие. И простой административный факт. Всё это не требовало ни новых лекарств, ни переоборудования отделений, ни переобучения персонала. Инсулин был. Глюкоза была. Шприцы лежали на столах. Койки стояли рядами. Метод дешёвый. Это немаловажный фактор в системе здравоохранения с ограниченным бюджетом.
Но экономия на уровне системы оборачивалась колоссальными потерями для каждого отдельного пациента, к которому эти методы применяли.
Сегодня инсулинокоматозная терапия Закеля почти нигде не применяется. Её историческая функция состояла в одном: продемонстрировать, что шизофрения — это не приговор. До неё большинство психиатров относились к шизофрении как к необратимо прогрессирующей катастрофе. После неё — по крайней мере в рамках иллюзии — показалось, что при этой болезни можно достичь впечатляющего улучшения.
Иллюзия рухнула в тот момент, когда на сцену вышли настоящие антипсихотики. С их появлением инсулиновые комы в одночасье потеряли всякий смысл. Однако этот мираж успел выполнить свою тайную работу. Он обнадёжил психиатрию. Он доказал: пытаться можно, искать можно, надеяться можно. Без этого мощнейшего эмоционального сдвига разве появилось бы то поколение исследователей, которое в 1950-х действительно изменило психиатрию? Вряд ли. Ведь в безнадёжное дело люди никогда не вкладывают много сил.
Это маленькая, но важная оговорка. Не каждая ошибочная практика в истории медицины — только зло. Некоторые из них играют переходные роли, готовят почву для того, что придёт следом. Инсулиновая коматозная терапия — именно такой случай.
След формулы. Щепотка истины: после гипогликемической комы больные выглядели спокойнее. Сверхобобщение: «кома лечит шизофрению». Метод: десятки ком на курс — без контрольной группы. Индустрия: инсулиновые отделения по всему миру, мировая слава Закеля, «88% улучшений». Жертвы: каждый пятидесятый — погибший; остальные — те, чьё «улучшение» было истощением.
Другие практики того же поколения были гораздо более драматичны. В следующей главе мы встретимся с самым знаменитым — и самым мрачным — ответвлением этой эпохи поиска. С лоботомией — методом, который получит Нобелевскую премию и оставит после себя самый страшный счёт этой эпохи.
9 / 36
Глава 7. Нобелевская премия за ледоруб: лоботомия и её цена
Семнадцатого января 1946 года в Вашингтоне, в кабинете психиатра, американская женщина по имени Салли Эллен Ионеско пришла на приём. Она страдала тяжёлой депрессией. Её врач Уолтер Фримен пригласил её в отдельную комнату. Усадил. Подключил аппарат для электрошока. Дал разряд. Она потеряла сознание.
Она лежала без сознания. В пальцах Фримена блеснул инструмент.
Ледоруб. Обычный ледоруб из набора для колки льда.
Как такое орудие могло оказаться в руках врача?
Загадка. Но ответ уже скрывался в роковом замысле хирурга.
Фримен поднес острие к лицу пациентки. Цель — глазница. Он вставил ледоруб сверху, под верхнее веко, в крошечный зазор между глазным яблоком и крышей глазницы.
Секунда тишины.
И — удар. Молоточек резко опустился на рукоятку. Хруст. Тонкая костная пластинка над глазом пронзена. Кончик орудия вошёл в лобную долю мозга.
Фримен сжал рукоятку. Повел слева направо. Сверху вниз. Рассекая связи между лобной долей и остальным мозгом, словно отсекая личность от разума. Вытащил инструмент. Кровь отхлынула от лица.
Но операция не окончена. То же самое он сделал через другую глазницу.
Вся процедура заняла около десяти минут.
Когда миссис Ионеско пришла в себя, Фримен посадил её в такси и отправил домой.
Больше двадцати лет. Две с половиной тысячи человеческих мозгов. Один ледоруб.
Как это вообще возможно? Трансорбитальная лоботомия. В просторечии — ice pick lobotomy, «лоботомия ледорубом». Инструмент — тот самый, каким раскалывают лёд за барной стойкой. Точка входа? Глазница. Прямо в мозг.
Его звали Уолтер Фримен. И вот здесь — первый шок: он не был хирургом. Он был неврологом-энтузиастом.
Фургон. Фримен колесил по стране в самом обычном фургоне. Сто пациентов в неделю. Но настоящий кошмар ждал в Западной Вирджинии: двести двадцать пять человек за один двенадцатидневный визит. Двести двадцать пять. За двенадцать дней.
Остановитесь. Вдумайтесь. Ему больше не нужна была операционная. Ему больше не нужен был нейрохирург. Что оставалось? Только ледоруб. Молоток. И электрошоковый аппарат.
Всё. Это весь набор. Молоток. Ледоруб. Ток.
Сколько пациентов всего в США было подвергнуто лоботомии? Около сорока-пятидесяти тысяч. Из них около трёх тысяч пятисот Фримен провёл лично, около двух тысяч пятисот — по своему методу, с ледорубом. Остальные — по более ранней методике префронтальной лоботомии, которую придумал другой человек. Тот, кто в 1949 году получил за это Нобелевскую премию.
Португальский невролог Антониу Эгаш Мониш (1874–1955) — академик в полном смысле этого слова. Депутат парламента, министр иностранных дел Португалии на Парижской мирной конференции в 1919 году, дипломат. Но не только. Он — блестящий невролог, автор методики церебральной ангиографии — способа рентгенологической визуализации сосудов головного мозга. Взгляд внутрь черепа, делающий скрытое видимым. Именно за неё его и следовало бы номинировать на Нобелевскую премию. Если бы он получил её именно за неё. Но почему же не так? Какая страшная тайна скрывается за этим «если бы»?
В 1935 году на международном конгрессе в Лондоне Мониш услышал доклад двух американских исследователей, Джона Фултона и Карлайла Якобсена. Они проводили эксперименты над шимпанзе. В частности, они удалили лобные доли у двух обезьян по имени Бекки и Луси. До операции, при неудачной попытке выполнить задачу, Бекки впадала в яростный припадок — раскачивалась, кричала, билась о прутья клетки. После операции она оставалась спокойной при любых провалах и больше не злилась.
Фултон и Якобсен опубликовали сухое научное наблюдение. Просто данные. Просто факты.
И этого хватило.
В Лондоне их доклад слушал Эгаш Мониш — и увидел то, чего не увидели авторы. Не наблюдение.
Оружие.
Он вернулся домой. Нашёл нейрохирурга — Педру Алмейду Лиму. И в ноябре 1935 года они вошли в операционную.
Пациентка — шестидесятитрёхлетняя женщина. Тяжёлая депрессия. Безысходность, которую не брали ни таблетки, ни время.
Лиму взял дрель.
Два отверстия в черепе. Внутрь ввели спирт — чтобы разрушить белое вещество. Через несколько операций на смену спирту придёт лейкотом — узкий инструмент с выдвижной проволочной петлёй на конце.
Вращение.
Петля вгрызалась в белое вещество лобной доли. Выпиливала. Небольшой кусок мозга — в обмен на надежду.
Или на пустоту.
Тогда этого ещё никто не знал.
В течение следующих трёх месяцев Мониш и Лиму провели около двадцати таких операций, которые они назвали лейкотомией. Мониш опубликовал результаты. По его оценке, «улучшение» наблюдалось у семи пациентов; «частичное улучшение» — у семи; «без изменений» — у шести.
Двадцать пациентов. Полгода наблюдений. Ни одной контрольной группы. Определение «улучшения» настолько вольное, что под него сошёл бы и труп. Скромная, методологически провальная серия. Так выглядел фундамент. Фундамент, на котором вскоре возвели целую индустрию. В 1936 году эти хлипкие подмостки заметили по другую сторону Атлантики. В США за дело берётся молодой психиатр Уолтер Фримен (Walter Freeman, 1895–1972). У него есть скальпель амбиций и союзник — нейрохирург Джеймс Уоттс. Вдвоём они берут методику Мониша и слегка её упрощают. Лишнее — вон. Остаётся суть. Своё детище они называют префронтальной лоботомией. Звучит почти безобидно, как название блюда в дорогом ресторане. А за этим уже поднимается лавина.
К 1945 году на Западе уже было проведено несколько тысяч лоботомий. В 1946 году Фримен придумал свою трансорбитальную модификацию, получившую прозвище «лоботомия ледорубом» — чтобы операция стала простой, быстрой и не требовала нейрохирургического оборудования.
В 1949 году Нобелевский комитет присудил Монишу премию «за открытие терапевтического действия лейкотомии при некоторых психозах». Формулировка была именно такой.
Что происходило с пациентом в ходе префронтальной лоботомии? Сначала — общий наркоз или, в случае Фримена, электрошок. Затем хирург просверливал два отверстия в черепе. Через отверстия вводил лейкотом — инструмент с металлической петлёй. Инструмент достигал белого вещества лобной доли — нервных волокон, соединяющих лобную кору с остальным мозгом. Петля выдвигалась, поворачивалась, рассекая волокна. Инструмент вынимался. Операция на одной стороне завершалась. Процедура повторялась на другой.
Что происходило с пациентом после? Это и есть самый страшный вопрос в истории психиатрии XX века.
«Хирургически индуцированное детство». Именно так — буква в букву — Фримен называл результат в своих статьях. Его логика была безжалостно ясна: после операции пациент возвращался в состояние детской эмоциональной зависимости. И это, утверждал он, — необходимая стадия выздоровления. Но каково было родственникам? Они приходили и застывали в ужасе. Их мать. Их сестра. После лоботомии она стала «инертной», «вялой», «пассивной», «потеряла волю к жизни». Они смотрели на эти живые, но опустошённые тела и не узнавали своих близких. Фримен знал, что они видят. И у него всегда был готов ответ: это пройдёт. Это — лишь переходное состояние. Потом она станет почти такой, какой была раньше.
У многих пациентов это состояние никогда не проходило.
Не проходило. Потому что операция не лечила — она калечила. Необратимо. Навсегда.
Лобные доли. Вот что делает человека человеком. Планирование. Инициатива. Чувство времени. Эмоции. Способность понимать, что будет после. Всё — там. В этих долях, связанных с остальным мозгом миллионами нервных волокон.
Хирург вводит инструмент. Рассекает. Волокна рвутся. Связи между лобными долями и всем остальным мозгом уничтожены.
Человек не становится здоровее. Он становится плоскостью.
Эмоциональной плоскостью. Интеллектуальной плоскостью. Плоскостью воли.
Фримен хвастался, что после лоботомии он умеет делать пациентов «настоящим домашним животным». Так прямо и писал, без всякой иронии, в своих статьях. Это, по его мнению, был клинический идеал.
И среди этих пятидесяти тысяч прооперированных в США были конкретные люди, чьи имена мы знаем.
Розмари Кеннеди, старшая дочь Джозефа и Роуз Кеннеди, сестра будущего президента Джона Ф. Кеннеди. В детстве её развитие отставало от братьев и сестёр. В подростковом возрасте у неё наблюдались трудности в учёбе, перепады настроения, возможно, эпилептические приступы. В юности у неё могли бы диагностировать лёгкую умственную отсталость с сопутствующим аффективным расстройством, а может быть — и вовсе оставить без диагноза. Просто она была другой. Просто не вписывалась в проект династического величия Кеннеди.
Джозеф Кеннеди волновался. Политические амбиции в отношении сыновей он лелеял всё настойчивее. А Розмари в свои двадцать три года — в 1941 году — стала сбегать из монастырской школы по ночам. Отец подозревал, что встречается с мужчинами. Беспокоился: а вдруг забеременеет? А вдруг скандал?
Он обратился к Уолтеру Фримену. Фримен предложил лоботомию как «решение». Джозеф Кеннеди не сообщил жене о своём решении. Он не сказал никому из других детей. В ноябре 1941 года Розмари, прибывшую в госпиталь Университета Джорджа Вашингтона, уложили на операционный стол. Фримен и Уоттс просверлили отверстия в её черепе.
Во время операции — чтобы понять, насколько глубоко резать, — Фримен задавал ей вопросы. Просил читать молитву «Отче наш», петь «God Bless America», считать в обратном порядке. «Мы оценивали глубину разреза по тому, как она отвечала», — позже вспоминал Уоттс. Они резали и спрашивали, резали и спрашивали. Когда её ответы стали бессвязными, они остановились.
Было слишком поздно.
Розмари Кеннеди, после операции, не могла ходить. Не могла внятно говорить — только несколько слов. Не могла обслуживать себя. Не контролировала сфинктеры. Её уровень интеллектуального и эмоционального функционирования откатился к уровню маленького ребёнка.
Её отправили в католический интернат Святой Колетты в Висконсине. Мать не навещала её двадцать лет. Отец — не навещал вовсе. Её братья и сёстры не знали, где она и что с ней, до начала 1960-х годов. Розмари прожила в интернате до своей смерти в 2005 году — шестьдесят три года после операции. Она умерла в возрасте 86 лет. Почти все эти десятилетия она была словно стёрта со страниц семейной истории Кеннеди.
Она была, возможно, самой известной жертвой лоботомии. Но она — только одна из десятков тысяч.
Уолтер Фримен ставил лоботомии всем подряд. Депрессия — лоботомия. Тревожность — лоботомия. Шизофрения — лоботомия. Бессонница — лоботомия. Мигрени — лоботомия. Гомосексуальность — лоботомия (да, в нескольких задокументированных случаях операция применялась именно для «лечения» гомосексуального влечения). «Непослушание у подростков» — в некоторых случаях Фримен оперировал двенадцатилетних детей.
Один из них — Говард Далли — получил лоботомию от Фримена в 1960 году, в возрасте двенадцати лет. Мачеха жаловалась нескольким психиатрам, что мальчик «ленив», «мечтателен», «не слушается», но все считали мальчика нормальным. Тогда мачеха сама обратилась к Фримену. Фримен диагностировал у мальчика «детскую шизофрению» — диагноз, не существующий в современной классификации, — и провёл трансорбитальную лоботомию. Далли впоследствии выжил. Ценой огромных усилий он смог построить жизнь — стал водителем автобуса. В 2005 году он рассказал свою историю в документальном проекте National Public Radio My Lobotomy. Это один из редких случаев, когда жертва лоботомии смогла потом публично говорить.
Большинство — не смогли.
Статистика, которую мы имеем, неполна, но шокирует.
Между 1935 и 1960 годами во всём мире проведено, по разным оценкам, от ста до двухсот тысяч лоботомий. Большая часть — в США, где метод был наиболее активно применим. Но также — в Великобритании, Скандинавии, Канаде, Японии, Франции, Италии, Германии, Советском Союзе.
Смертность от операции варьировалась между 2 и 6 процентами. То есть каждый пятидесятый–шестнадцатый пациент не выживал.
Из выживших — по разным отчётам — около 40 процентов демонстрировали «улучшение». При этом понятие «улучшение» определялось почти исключительно поведенчески: пациент стал спокойнее, более управляемым, менее агрессивным, менее склонным к протесту.
Около 40 процентов оставались без заметных изменений.
Около 20 процентов демонстрировали выраженное ухудшение — тяжёлые когнитивные и эмоциональные нарушения, «овощное» состояние, эпилептические припадки, недержание, полная утрата самостоятельности.
Но даже «улучшенные» 40% — это не излечение. Это поведенческая модификация ценой разрушения личности. Эти пациенты переставали тревожиться, переставали злиться, переставали протестовать. И переставали творить. Переставали чувствовать радость. Переставали мечтать. Переставали любить. Становились теми самыми «домашними животными», о которых писал Фримен.
1950 год. Пока на Западе скальпели нейрохирургов методично превращают живые мозги в послушную кашу, Советский Союз делает то, что кажется немыслимым. Официальный запрет лоботомии. Одна из немногих стран на планете, осмелившихся сказать «стоп».
Под сухим приказом Министерства здравоохранения стоит подпись министра Ефима Смирнова. Но так ли всё просто? Действительно ли за этим шагом стоит лишь гуманизм?
Заглянем под поверхность. Причина запрета несёт в себе привкус холодной войны — идеологическое противостояние «буржуазной медицине». Чужая скальпельная жестокость стала очередным доказательством гниющего Запада. И всё же факт остаётся фактом: когда в западных клиниках лоботомия пожинает пик своей чудовищной славы, в СССР её выжигают дотла. В мрачной истории советской психиатрии XX века проступает и светлая сторона.
Но это не значит, что в Советском Союзе психохирургию не использовали совсем. Отдельные случаи — особенно в форме стереотаксических операций — продолжались и в последующие десятилетия. Однако массовый характер лоботомии, как в США, в СССР не развился.
В США лоботомия стала сходить на нет только после 1954 года, когда на американский рынок вышел первый антипсихотик — хлорпромазин, уже более двух лет применявшийся во Франции. С появлением лекарств, которые реально помогали шизофреническим пациентам, стало ясно: резать мозг ледорубом — не нужно. У нас есть таблетки.
В 1967 году Фримен провёл свою последнюю лоботомию. Её пациентка, Хелен Мортенсен, умерла во время операции от внутричерепного кровоизлияния. Это была третья операция Мортенсен под руководством Фримена — она уже дважды подвергалась лоботомии в предыдущие годы. Возможно, он уже понимал, что метод не работает так, как обещал.
После этой смерти Фримену запретили оперировать. Он умер в 1972 году, до самой своей смерти продолжая защищать свою практику и гордиться проведёнными 3500 лоботомиями.
Но самое страшное — не в Фримене. Страшно то, что Нобелевский комитет присудил Монишу премию в 1949 году, когда метод находился в самой активной фазе применения. Это был не жест признания пионерской работы прошлого. Это было активное одобрение текущей практики. Это был зелёный свет от высшей научной инстанции мира.
В 2011 году Торстен Визель, сам лауреат Нобелевской премии по медицине, публично заявил о Нобелевской премии 1949 года: «Это была ужасная ошибка».
Комитет, однако, так никогда официально и не отозвал премию. В Стокгольме в Залах медалей до сих пор висит портрет Мониша. Его имя в списке лауреатов. Когда нобелевских лауреатов пересчитывают — его имя пересчитывают вместе со всеми остальными.
И здесь мы подходим к самому горькому выводу этой главы. Ошибка психиатрии, оформленная как Нобелевская премия, — не была исправлена тем же институтом, который её совершил. Нобелевский комитет признал свою ошибку через голоса отдельных учёных. Но официально — нет. Институционально — нет.
Это — важный урок. Наука ошибается. Но у неё также есть механизмы самокоррекции: рандомизированные контролируемые испытания, плацебо, систематические обзоры, метаанализы. Эти механизмы, медленно, но неизбежно, показывают, что работает, а что нет. Лоботомия в конце концов была разоблачена наукой. Ледоруб ушёл из медицины. Фримену запретили проводить операции.
Но институциональные органы науки — академии, комитеты, редакции — часто отстают от этого процесса. Они медлят признавать свои ошибки. Они не любят отзывать награды. Они предпочитают молчать.
И это — ещё одно измерение той самой «молчаливого согласия», о котором я говорил в предисловии. Когда на глазах продавцы эзотерики обманывают тысячи людей, молчит не только общество. Молчат и научные институции, когда им неловко признать, что они когда-то наградили катастрофу.
Сегодня на месте лоботомии в современной психиатрии используют несколько других подходов — нейрохирургических и нейромодуляторных. Глубокая стимуляция мозга (DBS) применяется при тяжёлых формах обсессивно-компульсивного расстройства и резистентных депрессиях. Цингулотомия выполняется крайне редко, только в особо тяжёлых случаях, когда все остальные методы не помогли. Также проводятся стереотаксические операции и транскраниальная магнитная стимуляция.
Все эти методы принципиально отличаются от того, что делал Фримен. Они точечные, обратимы или полуобратимы. Их применяют только в исключительных случаях. Они предполагают информированное согласие пациента, проходят через этические комитеты и основаны на конкретных нейрофизиологических моделях.
Но наследие страха, которое оставил Фримен, — наследие трансорбитальной лоботомии, наследие «ледоруба» — продолжает давить на всю современную нейрохирургию психиатрических расстройств. Многие пациенты, которым DBS могла бы реально помочь, отказываются от неё, услышав слова «операция на мозге». И в этом отказе есть какая-то справедливость. Мы наблюдаем эхо Фримена спустя полвека после его смерти.
Это тоже ошибка, которую он оставил после себя. Он не просто разрушил жизни прооперированных пациентов. Он отравил доверие к целой ветви медицины на поколения вперёд.
Нобелевская премия, помогающая рождению чудовища, — тяжёлая вещь.
Через несколько десятилетий после смерти Фримена его имя в учебниках психиатрии стало почти ругательством. В учебниках лауреатов Нобелевской премии Мониш по-прежнему остаётся выдающимся учёным. Именно в этом зазоре — между восприятием в учебниках и реальной оценкой — продолжает существовать одна из величайших нерешённых проблем этики в истории науки.
Есть ли у нас сегодня честный механизм, чтобы отзывать Нобелевские премии за методы, которые оказались трагическими ошибками?
Пока что — нет. Но этот вопрос стоит и будет стоять перед научным сообществом. И к этому моменту — когда мы осмелимся ставить такие вопросы в институциональном плане — мы подойдём ближе к психиатрии, которая будет достойна называться наукой в полном смысле слова.
След формулы. Щепотка истины: повреждение лобных долей меняет поведение — шимпанзе Бекки перестала тревожиться. Сверхобобщение: «значит, рассечение лобных связей лечит душевные болезни». Метод: лейкотомия — через считаные месяцы после доклада о двух обезьянах. Индустрия: от ста до двухсот тысяч операций, конвейер Фримена, Нобелевская премия. Жертвы: погибшие и инвалидизированные, Розмари Кеннеди, Говард Далли — и доверие к целой ветви медицины на поколения вперёд.
10 / 36
Глава 8. Тёмная страница советской психиатрии
В 1972 году в Институте Сербского в Москве — ведущем учреждении судебной психиатрии Советского Союза — состоялось освидетельствование. Пациентом был арестованный в январе того же года в Киеве украинский математик Леонид Плющ. Его обвиняли по статье 62 УК Украинской ССР — «антисоветская агитация и пропаганда». Он написал несколько писем в защиту диссидентов, участвовал в самиздате, подписал протестные обращения.
Комиссия во главе с академиком Андреем Владимировичем Снежневским поставила Плющу диагноз — «вялотекущая шизофрения». С этим диагнозом его направили в Днепропетровскую специальную психиатрическую больницу МВД СССР — одну из самых жёстких психиатрических тюрем Советского Союза. Там ему кололи сульфозин, галоперидол в больших дозах, трифтазин и инсулин.
Плющ провёл в психиатрической больнице почти три года. Его освободили только после широкой международной кампании, под давлением западных психиатров, политиков и математиков. Когда его наконец отпустили в 1976 году, и он эмигрировал во Францию, его осмотрели независимые психиатры. Ни один из них не нашёл у него признаков шизофрении. Ни одного — вялотекущей или какой-либо другой.
Случай Плюща был одним из многих. В 1970-е годы в Советском Союзе диагноз «вялотекущая шизофрения» — изобретение московской школы Снежневского — стал инструментом политических репрессий. По разным подсчётам, через советские психиатрические больницы «специального» и «общего» типа за это десятилетие прошли сотни инакомыслящих. Инженеры, писатели, священники, рабочие, крымские татары, баптисты, еврейские активисты, украинские националисты — они получали психиатрический диагноз за высказывание мнений, не совпадающих с позицией партии.
Это было самое страшное извращение в истории советской медицины. И оно пришло не откуда-то извне, не из политических ведомств. Оно пришло изнутри самой психиатрии.
Чтобы понять, как это стало возможным, нужно начать с фигуры Андрея Владимировича Снежневского (1904–1987).
Снежневский не был политическим функционером. Он был учёным. С 1962 года — директор Института психиатрии Академии медицинских наук СССР, академик, Герой Социалистического Труда, лауреат Государственной премии СССР. Выдающийся клиницист. Строгий организатор. Один из самых влиятельных психиатров советской эпохи. Его труды переводились на многие языки. К нему ездили учиться со всего социалистического мира.
Снежневский создал свою концепцию шизофрении. Она в корне отличалась от западной. Шизофрения — не изолированный приступ. Это континуум. Бесконечный спектр с разной степенью тяжести и динамикой.
Он выделил три формы течения: непрерывную, периодическую (рекуррентную) и приступообразно-прогредиентную. Важнее всего оказался самый лёгкий вариант непрерывной формы — вялотекущая, малопрогредиентная шизофрения.
Что скрывалось за этим сухим термином? Загадка, перевернувшая судьбы тысяч.
У пациента не было ярких галлюцинаций. Не было бреда. Не было острых приступов. Тело не корчилось в судорогах. Разум не раскалывался на кричащие осколки. Всё выглядело вполне обычно. Но Снежневский видел иначе. За этой нормальностью скрывался диагноз.
По его концепции, вялотекущая шизофрения характеризовалась стёртыми, едва заметными симптомами: «особый склад мышления», «странные интересы», «нарастающая эмоциональная скудность», «неправильные оценки реальности».
И поэтому — шизофрения.
Вот здесь и начинается самое интересное. Западная психиатрия — это DSM, это МКБ, это списки. Пять столпов, на которых держится диагноз шизофрении: бред, галлюцинации, дезорганизованная речь, дезорганизованное поведение, негативные симптомы. Нужно как минимум два, причём один — из первых трёх; иначе диагноз рассыпается. Так работает весь западный мир.
А теперь смотрите внимательно.
В советской концепции ни один из этих симптомов не был обязателен. Ни один. Человек мог не слышать голосов, мог не бредить, мог мыслить связно и логично, мог не терять волю и эмоции. По всем западным учебникам — он здоров.
Но по советской концепции — он уже болен.
Что же оставалось? Что было достаточно? Всего две вещи: «странный характер» и «реформаторские идеи».
Два слова — и диагноз «вялотекущая шизофрения» приклеен навсегда.
Вот за эту точку и ухватилась советская система.
Если «реформаторские идеи» — это критерий диагноза, то любой диссидент мог быть психически больным. И не просто больным, а больным шизофренией — то есть пожизненной болезнью, требующей принудительного лечения, безопасного только в стенах специализированной больницы.
В 1969 году КГБ в официальной докладной записке в ЦК КПСС, подписанной Юрием Андроповым, предложил использовать психиатрию как инструмент обхода судебной системы. Дело в том, что открытые политические процессы, особенно после дела Синявского и Даниэля в 1966 году, стали привлекать внимание западной прессы и портить репутацию советского правосудия. Психиатрическое освидетельствование оказалось гораздо проще. Не нужен открытый суд. Не нужны международные наблюдатели. Диагноз ставит комиссия психиатров. Решение — формально — не юридическое, а медицинское. Пациент, признанный невменяемым, направляется в специальную психиатрическую больницу на неопределённый срок — пока комиссия не решит, что он «излечился».
Практика расцвела. В специальных психиатрических больницах МВД в Днепропетровске, Сычёвке, Казани, Благовещенске, Орле, Ленинграде, Черняховске оказались десятки, а по некоторым подсчётам и сотни диссидентов. Среди самых известных — писатель Владимир Буковский, математик Леонид Плющ, генерал Пётр Григоренко, поэт Виктор Некипелов, правозащитница Наталья Горбаневская.
Оружием в этих больницах стал весь арсенал советской психиатрии 1960–1970-х годов. Сульфозин. Галоперидол в больших дозах, вызывавших тяжёлые экстрапирамидные побочные эффекты — мучительную скованность мышц, тремор, жестокую дистонию. Трифтазин. Мажептил. Аминазин в массивных дозах. Электрошок — без анестезии, без миорелаксантов. Первозданный вариант 1930-х годов, когда адские судороги ломали пациентам кости и разрывали мышцы. Инсулиновые комы.
Показания Плюща после освобождения, свидетельства Буковского в его книге «И возвращается ветер» (1978), воспоминания Григоренко в мемуарах «В подполье можно встретить только крыс» (1981), отчёты Натальи Горбаневской — все они описывают один и тот же ужас. Медицинские препараты применялись не как лечение, а как инструмент контроля. Сульфозин был орудием пытки — три кубика инъекции вызывали боль, после которой пациент не мог двигаться несколько суток. Галоперидол в больших дозах без корректоров вызывал акатизию — мучительное двигательное беспокойство, при котором невозможно стоять, сидеть, лежать. Некоторые пациенты предпочли бы физическую боль.
Это — химические пытки. Они не оставляли видимых следов. Они выглядели как «лечение». Они укладывались в медицинский язык.
Но фактически это было пытками. Без того этического нейтралитета, который добавляет медицинский контекст.
В 1971 году Владимир Буковский, сам неоднократно проходивший через советские психиатрические учреждения, сумел передать на Запад документы, содержащие истории болезни шести диссидентов, ставших жертвами советской карательной психиатрии. Эти материалы были переведены и опубликованы, что вызвало огромный международный резонанс.
В 1977 году на конгрессе Всемирной психиатрической ассоциации (World Psychiatric Association, WPA) в Гонолулу советская делегация подверглась жёсткой критике. Была принята Гавайская декларация — первый в истории формальный этический кодекс WPA, в котором прямо говорилось о недопустимости использования психиатрических средств в политических целях.
Советская психиатрия проигнорировала критику и декларацию. Продолжали «лечить» инакомыслящих.
В 1983 году, накануне конгресса WPA в Вене, Всесоюзное общество невропатологов и психиатров (профессиональная организация советских психиатров) было вынуждено выйти из WPA под угрозой исключения. Это было беспрецедентное событие в истории мировой психиатрии. Целая национальная школа оказалась вне международного профессионального сообщества.
Советская сторона вернулась в WPA только в 1989 году — уже в перестроечные времена, после частичных признаний и обещаний реформ.
В 1984 году в США на слушаниях Комиссии по безопасности и сотрудничеству в Европе (CSCE) выступили бывшие советские психиатры-эмигранты, описавшие систему изнутри. В 1989 году делегация правительства США, в основном состоявшая из психиатров, посетила советские психиатрические больницы. Отчёт делегации стал одним из важнейших документов эпохи. Американские психиатры подтвердили: ими обнаружены многочисленные случаи злоупотребления психиатрией в политических целях.
Распад СССР в 1991 году принёс в постсоветское пространство формально новую эпоху. Концепция «вялотекущей шизофрении» в её советском виде была официально отвергнута. МКБ-10, внедрённая в 1990-е годы, не содержит такого диагноза. Политические репрессии через психиатрию в открытом массовом виде прекратились.
Но инерция продолжала жить.
2001 год. Санкт-Петербург. Психоневрологический институт имени В. М. Бехтерева. Одно из ведущих психиатрических учреждений постсоветского пространства. Именно сюда я приехал, чтобы начать специализацию. Бехтеревский институт. Место с колоссальной историей. Место, где стены помнят всё. Начало XX века — 1907 год. В этих коридорах преподавал сам Владимир Михайлович Бехтерев. Его тень всё ещё незримо присутствовала здесь. Но институт двигало не только это. Выдающиеся психиатры советской эпохи оставили свой след: Измаил Случевский, Модест Кабанов, Раиса Голант, Борис Воскресенский. Их имена высечены в памяти этого учреждения. И до сих пор сюда едут учиться — из стран СНГ, из Восточной Европы, из Азии. Что влечёт их? Знание? Опыт? Или тайны, скрытые в этих стенах?
В Бехтеревском я увидел лучшее, что было в советской психиатрической школе. Вдумчивые, порой блестящие клиницисты. Глубокие клинические разборы. Внимательное отношение к пациенту. Гуманистическую традицию, восходящую к самому Бехтереву. Я многому научился у моих учителей, и я им глубоко благодарен.
Но в Бехтеревском — как и везде на постсоветском пространстве — были и теневые стороны, которые я не имею права замолчать в этой книге.
Клиника. Тихий коридор, заляпанный зеленой краской. На стене — трещина, похожая на зигзаг молнии. За дверью кабинета — мужчина лет тридцати пяти смотрит в окно, сжимая кулаки. Его доставили сюда час назад: он кричал на улице, размахивал руками. Возможно, это реакция на развод. Возможно, передозировка. Возможно, маниакальный приступ.
Но уже через сорок минут в его карте появится аккуратная запись: «F20.0 — параноидная шизофрения». Чернильная печать. Без права на исправление.
Западный психиатр перепроверит диагноз через пять лет. Здесь он станет клеймом.
Этот диагноз — не просто строчка в истории болезни. Он отнимет работу. Лишит водительских прав. Разрежет брачный контракт, как скальпелем.
Картонная обложка. Синяя печать. Приговор.
Нет, карательной психиатрии в прямом смысле здесь не было. Но это — наследие той же культуры, в которой диагноз работает скорее как социальная метка, чем как научно-обоснованное клиническое суждение.
Это было первое. Второе — практики фиксации. В отделениях я видел пациентов, фиксированных к кроватям на долгие сроки — иногда на целые сутки. Формально это был «вынужденный метод при возбуждении». Однако фактически, зачастую это становилось следствием нехватки персонала и привычки прибегать к механическому сдерживанию вместо применения мягких седативных методов или усиленного ухода.
Третье — язык. Персонал говорил о пациентах часто в обезличивающей манере. «Больной из 12-й палаты». «Шизофреник из четырнадцатой». Не по имени. Не как о личности. Как о статистической единице в своей подопечной группе.
Четвёртое — практики ЭСТ. Тут стоит задержаться. В Институте Бехтерева электрошок применялся, и это было профессионально оправдано — ЭСТ, как я покажу в следующей главе, доказанно эффективна при определённых состояниях. Но как именно его применяли? Ответ заставляет содрогнуться. Методика в постсоветских клиниках безжалостно отставала от мировых стандартов. Анестезия? Не всегда. Миорелаксанты, защищающие тело от сокрушительного судорожного удара? Не всегда. Параметры напряжения и тока, бьющего по мозгу? Не всегда отвечали современным стандартам. Даже количество сеансов в курсе не всегда имело под собой хоть какое-то обоснование. Почему? Как система могла это допустить? Загадка, ответ на которую кроется в самом механизме тогдашней психиатрии.
Пятое. Возможно — самое важное. Культура невопросов. Молодой врач переступал порог отделения — и попадал в ловушку. Ему нельзя было задавать неудобные вопросы. Нельзя было требовать ответа: почему этому пациенту вводят такую огромную дозу галоперидола? Нельзя было спорить с заведующим. Нельзя было предлагать альтернативные подходы, вычитанные в иностранных журналах. А если всё же спрашивал — кожей мгновенно ощущал: в следующий раз лучше молчать.
Эта культура невопросов — прямое наследие советской системы. Системы, в которой иерархия важнее, чем истина. В которой опыт старшего считается выше, чем данные исследования. В которой «так сложилось» — достаточное обоснование.
И именно в этой культуре прорастают все ошибки, о которых я пишу в этой книге. Не потому, что люди злы. А потому, что они привыкли молчать.
Возвращаясь в 2026 год и глядя назад, я хочу сказать важное о советской психиатрии и о её наследии.
Не вся советская психиатрия была карательной. Назвать её только пыточным инструментом — значит грубо исказить правду. Миллионы пациентов проходили через психиатрические учреждения страны, и многие из них действительно получали помощь. Бесплатную, доступную, а в рамках своих жёстких ограничений — добросовестную. В СССР работала развитая сеть психиатрической службы, выращивались прекрасные клиницисты. Но были и другие — те, кто отказывался молчать, кто сопротивлялся злоупотреблениям системы и платил за это собственной карьерой. Диссиденты-психиатры Семён Глузман, Александр Волошанович — их имена стали вызовом, брошенным империи белых халатов.
Но советская психиатрия не защитила себя от внутренних злоупотреблений. Она не создала эффективных этических механизмов. Она не выстроила культуру, в которой молодой врач мог бы оспорить решение старшего коллеги. Она приняла концепцию «вялотекущей шизофрении» без должной методологической критики, и эта концепция стала инструментом в руках репрессивного государства.
Ответственность за это лежит не только на КГБ, не только на Снежневском, не только на психиатрах, подписавших «экспертные заключения» в Институте Сербского. Она лежит на всей профессии. На десятках тысяч врачей, которые знали или могли знать, что происходит, — и молчали.
Я тоже был в этой цепочке молчания. В начале 2000-х я видел то, чего не должно было быть, и молчал, потому что был молод, не имел голоса, боялся. Я и сейчас знаю многих коллег, которые продолжают молчать — в отделениях, где применяются устаревшие методы, где пациенты лишены права голоса, где иерархия важнее истины.
Эта книга — моё запоздалое высказывание. Моё признание в том, что я молчал, когда должен был говорить. И моя попытка начать говорить сейчас — не только о прошлом, но и о настоящем. Не только о советской эпохе, но и о том, что мы унаследовали от неё и что до сих пор живёт в наших стенах.
Снежневский умер в 1987 году, в самом начале перестройки. Он не успел увидеть, как постсоветская психиатрия в 1990-е, перейдя на МКБ-10, откажется от диагноза «вялотекущей шизофрении». Не успел увидеть, как его наследие будет пересматриваться.
Но его влияние не исчезло. Многие психиатры, обучавшиеся у его учеников или учеников его учеников, до сих пор мыслят в его категориях. Постсоветская психиатрия прошла через полноценный реформационный процесс лишь частично. В некоторых учреждениях и в некоторых странах бывшего СССР элементы старой культуры сохраняются до сих пор.
И это не абстрактная проблема. Это — проблема пациентов, которые каждый день приходят на консультацию к психиатру, обученному в советской парадигме, и получают диагнозы, лечение и стигму, сформированные в этой парадигме.
Преодоление советского наследия в психиатрии — не задача одного поколения. Это — работа нескольких поколений. Это — долгая, трудная, профессиональная культурная работа. И она должна быть сделана — иначе призраки карательной психиатрии не уйдут из наших отделений. Они не уйдут сами. Их надо изгонять — сознательно, с опорой на науку, на этику и на мужество.
Это наше собственное изгнание бесов. Не средневековое, а современное. Не через обряды, а через реформы.
В следующих главах — когда мы выйдем на след современной пандемии безумия — нас ждёт разоблачение. Мы увидим: советская психиатрия оставила нам в наследство не просто методы. Она передала вирус. Культуру молчания. Культуру ложной иерархии. Культуру слепого «так принято». И этот вирус работает не только против пациентов. Он работает на тех, кто сегодня торгует мистическими услугами. Потому что молчание — это универсальный ресурс. Ресурс безликий. Абсолютный. Им воспользуется кто угодно.
И пока мы, психиатры, молчим о своих собственных грехах, мы не имеем морального права требовать от общества, чтобы оно заговорило о грехах расстановщиков, регрессологов и продавцов сфабрикованного счастья.
С себя. С себя начнём.
11 / 36
Глава 9. Пролетая над гнездом кукушки: две стороны одной истории
В Риме, в апреле 1938 года, в психиатрической клинике университета Ла Сапиенца, два врача готовились к эксперименту, который должен был войти в историю медицины.
Их звали Уго Черлетти (Ugo Cerletti, 1877–1963) и Лучио Бини (Lucio Bini, 1908–1964). Но идея, которая вела их сквозь мрак психиатрических палат, принадлежала не им. За несколько лет до этого венгерский психиатр Ладислаус Медуна (Ladislas von Meduna, 1896–1964) заметил любопытный клинический факт. У пациентов с эпилепсией, которые одновременно страдали шизофренией, бред отступал. Психотическая симптоматика ослабевала после каждого эпилептического приступа. Неужели безумие можно сбить припадком? Медуна решился на эксперимент. Судорожные припадки могут быть лечебными при шизофрении. Он начал вызывать их искусственно — сначала грубыми инъекциями камфоры, потом более управляемым препаратом — кардиазолом. Метод работал. Но какой ценой? Внутри человека нарастал первобытный ужас. Перед тем как сотрясающая судорога скручивала тело, пациент испытывал удушье. Острый страх смерти сжимал горло. И всё же клинический эффект был.
Черлетти и Бини задумались: нельзя ли вызвать судорожный приступ другим способом — более управляемым и менее травматичным? Электричеством?
Они наблюдали, как на скотобойнях в Риме свиньям давали оглушающий электрический разряд перед забоем. Разряд вызывал у свиней короткие судороги. Черлетти попросил разрешения изучить оптимальные параметры, провёл эксперименты и определил: напряжение около 80–120 вольт, время воздействия — несколько долей секунды, электроды на висках.
Первый пациент. Мужчина около сорока лет. Диагноз — тяжёлый параноидный психоз. Его привезли в клинику, и он стал первым, на ком проверили метод.
Первый разряд — напряжение небольшое. Тело не отреагировало. Ни судорог, ни припадков. Черлетти увеличил напряжение.
Второй разряд. Кратковременный мышечный спазм. И снова — никакого полноценного припадка. Ассистент предложил остановиться. Пациент пришёл в сознание после двух ударов током и отчётливо произнёс по-итальянски: «Non una seconda! Mortifera!»
«Больше не надо! Это смертельно!»
Черлетти запомнил эту фразу. В своих поздних мемуарах он признал: она прозвучала как философский протест. Но тогда он не остановился. Он увеличил напряжение. Третий разряд. На этот раз — полный эпилептиформный припадок. Через несколько минут пациент пришёл в сознание. По отчётам Черлетти и Бини, наблюдалось улучшение психотической симптоматики.
Метод получил название электросудорожной терапии (ЭСТ), или электроконвульсивной терапии (ECT). Он быстро распространился по всему миру.
В своём изначальном виде ЭСТ применялась без анестезии, без миорелаксантов, без мониторинга. Пациента укладывали на кушетку, удерживали руками. Живую плоть — чужим звериным усилием. Прикладывали электроды к вискам, давали разряд, и тело взрывалось. Генерализованный судорожный припадок захватывал человека целиком, скручивая мышцы с такой сокрушительной силой, что рвалась ткань и трещал скелет. Переломы тел позвонков, бедренных костей. Вывихи плечевых суставов. Разрывы мышц. Челюсти сжимались так, что зубы до крови рассекали язык — жестокие ушибы пронзали болью каждый вдох. Припадок отступал. Но что оставалось после? Выжженная пустота. Спутанность. Дезориентация. Временные амнезия и речевые нарушения — разум, мгновенно сорванный с якоря.
Несмотря на всё это, метод продолжал применяться. И не просто применяться, а становиться одним из основных в психиатрических больницах 1940–1950-х годов. Почему? Потому что в отличие от сульфозина или лоботомии он действительно помогал. Не при шизофрении, как думали Черлетти и Бини, а при тяжёлой депрессии, при кататонии, при некоторых формах психоза с выраженным аффективным компонентом. Пациенты, которые неделями находились в глубокой депрессии или неподвижно лежали в кататоническом ступоре, после нескольких сеансов ЭСТ возвращались к жизни. Это было заметно. Это было клинически убедительно.
Но то, как это выглядело — физически, визуально, человечески, — было страшно.
1959 год. Менло-Парк, Калифорния. Ночь. Молодой писатель Кен Кизи переступает порог ветеранской больницы. Ему двадцать четыре года. Он только что окончил Стэнфорд, отточил перо на отделении писательского мастерства под началом самого Уоллеса Стегнера. Но теперь его рабочим инструментом становятся уже не чернила.
Его место — психиатрическое отделение. Дежурство в кромешной тьме.
Что он видит? Тела, содрогающиеся в судорогах под безжалостным током электрошока. Разумы, расплющенные большими дозами хлорпромазина, — тихие, покорные, стёртые в ноль.
Кто здесь правит? Санитарки. Старшие медсёстры. Их власть абсолютна, неограниченна. Они — надзиратели, а пациенты — вечные узники однообразных палат. Год за годом. Без надежды. Без выхода.
Кизи смотрит. Кизи запоминает. Именно этот мрак станет топливом. Именно эта система взорвётся изнутри.
Кизи, как было модно в ту эпоху, участвовал в психиатрических исследованиях действия ЛСД — тогда ещё не запрещённого, изучаемого серьёзными учёными как возможный терапевтический инструмент. Он принимал препарат по программе и писал о своих ощущениях. Эти впечатления соединились с его наблюдениями в отделении.
В 1962 году он опубликовал свой первый роман — «Пролетая над гнездом кукушки» (One Flew Over the Cuckoo’s Nest). Книга стала бестселлером. Её герой, ирландский разгильдяй Рэндл Патрик Макмёрфи, симулирует психическую болезнь, чтобы избежать тюрьмы, и оказывается в психиатрическом отделении, управляемом безжалостной старшей медсестрой Рэтчед. В кульминации Макмёрфи подвергается электрошоковой терапии как наказанию за нарушение дисциплины. А в финале — лоботомии, которая лишает его всякой воли.
Роман был экранизирован в 1975 году чешским режиссёром Милошем Форманом с Джеком Николсоном в главной роли. Фильм получил пять главных «Оскаров» — в номинациях «Лучший фильм», «Лучший режиссёр», «Лучший актёр», «Лучшая актриса» (Луиза Флетчер в роли Рэтчед) и «Лучший адаптированный сценарий». Это стало одним из самых ярких произведений в истории антипсихиатрии.
И оно сформировало представление целого поколения о том, что такое психиатрия.
«Пролетая над гнездом кукушки» — удар под дых своего времени. Книга, сорвавшая скальпель с правды. Что пряталось за дверями психиатрических отделений середины XX века? Неуслышанные голоса пациентов. Произвол персонала. Практики, прикрытые щитом «лечения», но на деле — грубое сдерживание. Электрошок. Без анестезии. Ток прожигает тело, сводя мышцы в судороге, а сознание корчится в беззвучном крике. Лоботомия как крайняя мера. Стальное лезвие вторгается в мозг, навсегда перерезая невидимые нити личности. И человек ещё дышит, но его уже нет — остаётся лишь «овощное состояние», плоть без искры. Вся эта картина — не карикатура. Это исторически точное отражение реальности. Кизи видел это своими глазами. 1959 год. Он стоял там, вдыхал больничный эфир, смотрел на пустые глаза — и фиксировал то, что для всех было общей, никем не оспариваемой реальностью.
Фильм Формана 1975 года вышел в ключевой момент. Он совпал с кульминацией антипсихиатрического движения, начатого Томасом Сасом, Рональдом Лэйнгом и Франко Базальей. Три года спустя, в 1978 году, в Италии законом Базальи № 180 началось закрытие крупных психиатрических больниц. Во всём западном мире обсуждались реформы психиатрических служб. Общественное мнение резко развернулось против старых методов.
И «Пролетая над гнездом кукушки» сыграл в этом повороте огромную роль. Он создал у миллионов зрителей глубокое, эмоциональное представление о психиатрии как о системе подавления. Электрошок в восприятии обычного человека стал синонимом пытки. Лоботомия — синонимом превращения человека в овощ. Психиатры — синонимом Рэтчед, холодной, механической и злой.
Проблема только одна. Этот образ действительно соответствует середине XX века. Но он не соответствует современной психиатрической практике. И в этом — трагедия.
Давайте будем честны. Давайте разделим два разных вопроса.
Вопрос первый: существовали ли в психиатрии XX века системные злоупотребления, использование устаревших методов, дегуманизация пациентов, карательные практики?
Ответ: да. Да, существовали. В советских спецпсихбольницах при Снежневском. В американских учреждениях при Фримене. В чилмсфордской «терапии глубокого сна» (Chelmsford Deep Sleep Therapy) в Австралии, где между 1963 и 1979 годами погибли 24 пациента в ходе практики, придуманной психиатром Гарри Бейли и никем не остановленной в течение шестнадцати лет; Королевская комиссия (1988–1990) расследовала это лишь после. В американских «реформаториях» для трудных подростков. В клиниках 1940-х — 1950-х, где электрошок применялся без анестезии. Этот список можно продолжать долго. Описанный Кизи и Форманом мир — реален.
Вопрос второй: применяются ли эти методы сегодня в этом же виде? Работает ли современная психиатрия как система Рэтчед?
Ответ: нет. Подавляющим большинством — нет. И об этом нужно говорить так же громко, как о старых злоупотреблениях.
Рассмотрим конкретный пример — электросудорожную терапию.
Современная ЭСТ — это не те процедуры 1940–1950-х годов. Тогда тело корёжило в конвульсиях. Кости ломались. Мышцы рвались. Крики ещё стоят в ушах. Сегодня всё иначе. Пациенту дают общую анестезию. Сознание гаснет. Он не осознаёт процедуру. Он не испытывает никакого дискомфорта. В кровь вводят миорелаксанты. Они парализуют мышечные судороги. Переломы? Разрывы? Больше не происходят. Уровень тока строго дозируется. Контроль ведётся с помощью ЭЭГ — каждый импульс мозга под присмотром. Процедура проходит в специально оборудованной палате. Реанимационная поддержка наготове. Пациент в сознании лишь до момента введения наркоза. Вдох. Темнота. Следующее воспоминание — он просыпается в палате пробуждения. Вся процедура занимает около тридцати минут. Побочные эффекты? Лишь лёгкая спутанность в первые часы. Иногда — временное нарушение памяти на период курса и предшествующие ему недели; в большинстве случаев память восстанавливается в течение нескольких месяцев. Тени прошлого побеждены.
Это совершенно не то, что показано в фильме Формана.
Но главное скрыто на виду. Современная ЭСТ — доказательно эффективный метод. Один из наиболее хорошо изученных в истории медицины. Как такое возможно? Загадка, требующая разгадки. Однако факты неумолимы. Систематические обзоры в Cochrane Library, руководства Американской психиатрической ассоциации (APA), протоколы Национального института здоровья и клинического совершенства Великобритании (NICE), документы Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) — все они признают ЭСТ. Признают как эффективный метод лечения при определённых состояниях. При тяжёлой депрессии, не поддающейся медикаментозному лечению, — в первую очередь. Когда химия бессильна, ток пронзает мрак. Та же ситуация при тяжёлой депрессии с психотическими чертами. При кататонии — особенно жизнеугрожающей, фатальной, когда тело каменеет, а дыхание угасает. В отдельных случаях — при биполярном расстройстве с тяжёлой манией. При некоторых формах психоза у пожилых.
В США, по старым оценкам, ежегодно ЭСТ получают до 100 000 пациентов. В Англии — примерно две–две с половиной тысячи пациентов. В подавляющем большинстве случаев — с получением информированного согласия, с анестезиологическим сопровождением, с документированным клиническим показанием.
Здесь моя позиция как психиатра должна быть абсолютно прямой.
Я не защитник всего, что делала психиатрия в XX веке. Я написал восемь предыдущих глав этой книги о том, как психиатрия ошибалась, калечила и убивала. Я сам был свидетелем устаревших методов в бакинских и санкт-петербургских клиниках в начале 2000-х. Я не сторонник какой-либо корпоративной солидарности.
Но именно поэтому я имею право сказать: современная ЭСТ — это не пытка. Это — доказательно обоснованный метод лечения, который спасает жизни пациентам с тяжёлой депрессией.
Когда у женщины с тяжёлой депрессией возникают суицидальные мысли, когда она не ест, не спит, не может ухаживать за собой, когда антидепрессанты не помогают в течение многих недель, а отчаяние и риск суицида нарастают — ЭСТ может стать тем единственным средством, которое вернёт её к жизни. И возвращает. Каждый день. В сотнях клиник по всему миру.
Но вот что странно: миф, рождённый романом Кизи и фильмом Формана, живёт и продолжает давить. На каждого пациента. На каждого, кому предлагают ЭСТ. Психиатр, направляющий на процедуру, знает заранее — этот разговор состоится. Полчаса. Минимум. Сначала — анестезия. Да, она есть. Судорог, ломающих кости, не будет. Человек не станет овощем. Память вернётся. Это обычная медицинская процедура. В операционной. Как любая другая.
Эта работа переубеждения — отнимает ресурсы. Усиливает стигму. Увеличивает время до решения. В некоторых случаях — приводит к тому, что пациент, которому ЭСТ могла бы помочь, отказывается от неё и продолжает страдать, иногда — до фатального исхода.
Так миф, рождённый в ответ на реальные злоупотребления 1950-х годов, в XXI веке работает против пациентов.
И здесь мы упираемся в сложную истину, которой нельзя избежать.
Антипсихиатрические движения, набравшие силу в 1960–1970-е годы, сделали нечто правильное и необходимое. Они разоблачили реальные злоупотребления. Вынудили закрыть десятки «змеиных ям» — огромных госпитальных учреждений, в которых пациенты гнили десятилетиями. Они дали пациентам голос и сформировали этическую базу для современной реформы психиатрии.
Но они также сделали нечто другое. Они создали устойчивый образ психиатрии как по определению репрессивной дисциплины. И этот образ, однажды сформированный, оказался устойчивым к пересмотру. Даже когда психиатрия реально изменилась — образ остался.
И на этом образе, на этой застарелой тени, сегодня процветает целая индустрия. Индустрия, которая использует реальные трагедии прошлого для дискредитации современной доказательной психиатрии — и для продвижения своих собственных альтернатив, часто гораздо более бредовых, чем то, что было в 1950-х.
Представь: 1969 год. Рон Хаббард, бывший моряк, писатель-фантаст и основатель Саентологической церкви, подписывает документ о создании организации с почти безобидным названием — Гражданская комиссия по правам человека (Citizens Commission on Human Rights, CCHR).
Звучит как правозащитная инициатива. Но за этой вывеской скрывается одна из самых агрессивных антипсихиатрических кампаний в мире.
Они не спорят. Они не дискутируют. Они бьют в самое сердце.
Вот их метод. Документальные фильмы. На экране — кадры лоботомий. Реальные свидетельства жертв. Фрагменты из «Пролетая над гнездом кукушки». Три образа, склеенные в один нарратив. Монтаж, который не оставляет выбора.
Смотри. Вот врач. Вот пациент. Вот инструмент.
И вывод, который они вбивают в сознание зрителя: современная психиатрия — это индустрия смерти. Психотропные препараты — яд. Психиатры — убийцы.
Три тезиса. Три удара. Запомни их.
Потому что дальше мы разберём, как именно эта машина работает.
И при этом Саентологическая церковь сама продаёт собственное «альтернативное лечение». В его основе — бредовая концепция «энграмм» Хаббарда. Энграммы — это следы боли, запечатлённые в клетках. Звучит научно? В 1950 году Эрих Фромм хладнокровно разобрал эту теорию, назвав её «плохо понятым и перевёрнутым фрейдизмом, одетым в новый словарь». Это — не наука. Это — коммерческая секта. Но как она так прочно удерживает власть? Её пропаганда опирается на реальные трагедии психиатрии XX века. Она паразитирует на боли — живой, мучительной, необратимой боли пациентов Фримена и Розмари Кеннеди. На их сломанных судьбах она строит бизнес, продавая собственные «курсы очищения».
Поэтому я буду в этой книге очень чётко разделять. Одна вещь — критиковать устаревшие методы. Другая — отрицать современную доказательную психиатрию. Первое — нужно. Второе — опасно для пациентов и, к сожалению, является тем, что делают многие современные продавцы альтернатив.
Фильм «Пролетая над гнездом кукушки» — великое произведение. Я не хочу преуменьшать его художественную ценность. Он справедливо остаётся одним из самых мощных антиутопических фильмов в истории кино.
Но он — художественное произведение, основанное на психиатрической реальности 1959 года. Не 2026 года.
Когда мы, психиатры, слышим от пациента: «Я боюсь ЭСТ, я видел в кино, что после этого становятся овощами», — мы должны терпеливо объяснить, что кино показало правду о 1959 годе, что 1959-й был давно, что современная процедура — совсем другая, что мы живём в ином времени и что доказательная медицина ушла далеко вперёд.
«Психиатрия — обман. Препараты — отрава. Ходи к расстановщику: без химии, без электрошока, и всё пройдёт». Эти слова падают, как камни. Их шепчет друг. Их твердит родственник. Их заявляет знакомый. Мы должны ответить. Спокойно. Твёрдо. Психиатрия — это наука. Семьдесят лет. Семь десятилетий беспощадного пути самокоррекции. Не идеального. Не завершённого. Но абсолютно реального. А кто такой «расстановщик»? Человек, продающий вам идеологию. Ей всего тридцать лет. Тридцать — против семидесяти. И главный удар: эта идеология не прошла ни единого плацебо-контролируемого испытания. Ни одного. Ноль доказательств. Только воздух.
Я не требую слепо верить психиатрам. Я требую другого: различать научную дисциплину и коммерческую мистику. Это — разные вещи, и разница — принципиальная, какими бы обе стороны ни казались непривычными или пугающими.
Современная психиатрия ошибается. Она ещё будет ошибаться. Однако в ней есть встроенные механизмы, которые исправляют ошибки через исследования, метаанализы и пересмотры классификаций. «Расстановщик» не обладает такими механизмами, поскольку его система не подлежит научной проверке — она предлагает ненаучные гипотезы, которые невозможно фальсифицировать.
В этом — вся разница. Читатель этой книги уже знает её имя: механизм исправления. У науки он есть. У формулы безумия его нет — и быть не может.
Когда я впервые увидел фильм Формана — я был студентом медицинского института. Тогда я был молод и восхищён. Мне казалось: вот, правда о психиатрии. Вот какую профессию я выбрал.
Потом я поступил в интернатуру и столкнулся с чем-то другим. Не с Рэтчед — хотя в постсоветской системе встречались и такие. А с пациентами, которым было действительно плохо и которым современная медицина могла помочь. С коллегами, часто искренне старавшимися. С методами, которые работают, и методами, которые не работают. С правдой, которая оказалась сложнее, чем кинокартина.
Я не предал идеалы, с которыми я пришёл в профессию, глядя фильм Формана. Я углубил их. Я понял, что бороться с плохой психиатрией — важно. И бороться за хорошую психиатрию — ещё важнее.
И вот — ловушка. Невидимая. Смертельная. Неразличение одного и другого — западня, в которую с поражающей регулярностью попадает хороший, сердобольный человек.
Боясь стать Рэтчед, он в ужасе отшатывается. Он отказывается от ЭСТ — когда его собственная мать погружается на дно суицидальной депрессии. Он ненавидит Фримена — но именно эта ярость ослепляет его. Он везёт брата-шизофреника к расстановщику, цепляясь за иллюзию: «там хотя бы не химия».
Он считает себя критиком психиатрии. Он бросает вызов системе. Но кем он становится на самом деле? Жертвой. Или соучастником индустрии псевдомедицины — гораздо худшей.
Ложный выбор — между плохой психиатрией и ненаучной альтернативой — не существует. Реальный выбор — между хорошей, доказательной психиатрией и всем остальным. Включая и плохую психиатрию, и коммерческую мистику.
Мы ещё повернёмся ко второй стороне этого уравнения — к современной индустрии «альтернативной помощи сознанию», которая паразитирует на недостатках психиатрии, чтобы продавать собственные, гораздо более сомнительные методы. К Хеллингеру. К Стибал. К Хаббарду. Их время в этой книге придёт.
Но сначала — третья часть нашего расследования. Прежде чем судить тех, кто не признаёт правил, нужно честно показать, как рождались сами правила: как наука двадцатого века училась понимать шизофрению и — что важнее — училась отличать себя от собственной тени. Начнём с человека, который первым завёл психиатрию вглубь, — с Зигмунда Фрейда.
12 / 36
Интерлюдия первая. Голос из палаты
Монологи интерлюдий реконструированы автором по реальным историям пациентов; имена и детали изменены, прямая речь восстановлена по памяти и записям.
Меня зовут Рафик. Мне было двадцать шесть, когда меня первый раз положили. Сейчас мне шестьдесят один, так что считайте сами, какие это были годы.
Про голоса рассказывать не буду. Кто слышал — тот знает, кто не слышал — тому не расскажешь. Скажу только, что свои голоса я в итоге знал лучше, чем соседей по лестничной клетке. Голосов я, честно говоря, боялся меньше всего.
Я боялся вторника. По вторникам в отделении делали серу.
Это знали все. С утра по палатам становилось тихо — так тихо бывает, наверное, в казарме перед построением. Санитарка гремела биксами, и мы по звуку угадывали, сколько сегодня будет. Кому — не говорили. Говорили после завтрака: ты, ты и ты.
Что это такое — я вам объясню просто. Представьте самую высокую температуру, которая у вас была в жизни. Прибавьте к ней ещё. Теперь представьте, что при этой температуре вы не можете повернуться на бок, потому что у вас четыре точки на теле, и каждая — как будто туда залили кипяток, и он не остывает. Не час. Три дня.
Пить хочется так, что снится вода. Кружка с водой стоит рядом — а дотянуться не можешь, зовёшь. Кто-нибудь из ходячих подойдёт, подаст. Больные больным помогали. Это, если хотите знать, и было в том отделении единственным настоящим лечением: мы друг другу воду подавали.
За что делали серу — никто не объяснял. Врачи говорили: показано. Но мы-то знали расписание лучше врачей. Нагрубил санитару — вторник твой. Просился домой слишком часто — твой. Молчишь, лежишь, здороваешься — глядишь, пронесло. Какое же это лечение, если оно за поведение? Это не лечение. Только вслух так говорить было нельзя. Скажешь — значит, «нет критики к своему состоянию». А раз нет критики — значит, что? Значит, вторник.
Потом это кончилось. Не сразу, не в один год, но кончилось — новые лекарства пошли, новые врачи пошли, которые на серу смотрели уже как я на неё смотрел. Мне сейчас капают укол раз в месяц, современный, голоса — как радио за стеной: знаю, что бормочет, но слов не разбираю. Внуков вожу в школу.
А вторник во мне остался. Тридцать пять лет прошло — я в поликлинике, когда медсестра говорит «пройдите в процедурный», чувствую, как спина мокреет. Спина помнит. Ей же никто не объяснил, что времена изменились.
Вы там пишете книжки, я знаю. Вы напишите вот что. Болезнь мою мне Бог дал, я с ней договорился. А вторники мне сделали люди. С дипломами. И вот с этим договориться труднее.
часть III. ошибаться по правилам
13 / 36
Глава 10. Фрейд и силы психики: психоанализ встречается с психозом
В 1903 году немецкий судья высокого ранга Даниэль Пауль Шребер, доктор юриспруденции, бывший председатель сената Высшего земельного суда Саксонии в Дрездене, выпустил в Лейпциге книгу, которую многие психиатры и психологи XX века считали одним из самых удивительных документов в истории психических болезней. Книга называлась «Мемуары нервнобольного» (Denkwürdigkeiten eines Nervenkranken).
Шребер болел. Он это знал. Стены психиатрической клиники сомкнулись вокруг него на долгие годы. Но в его мемуарах проступает пугающая, кристальная ясность — неслыханная для человека, погружённого в пучину психоза. Как этот разум, распадающийся на осколки, способен так чётко описывать собственную агонию? Загадка. Шребер слышал голоса. Он был убеждён: Бог избрал его. Для чего? Для особой миссии. Его тело должно было превратиться в женщину. И от него — от него! — должно было родиться новое человечество. Он видел собственную плоть, меняющуюся на глазах. Физически ощущал, как «божественные лучи» пронзают его насквозь, выжигая изнутри. А по пятам шли они. «Мимолётно созданные люди». Существа, выглядевшие как живые, дышащие, настоящие. Но лишь на мгновение. Иллюзия. Бутафория, воздвигнутая самим Богом для его беспощадного испытания.
Книга Шребера попала в руки Зигмунда Фрейда (Sigmund Freud, 1856–1939). Фрейд никогда не встречался со Шребером лично, но в 1911 году, после внимательного чтения мемуаров, он опубликовал работу, которая стала поворотным моментом в истории психоанализа: «Психоаналитические замечания к автобиографическому случаю паранойи (dementia paranoides)».
Так Фрейд — основатель дисциплины, которая до этого занималась преимущественно неврозами, — впервые вступил на территорию психозов. И этим вступлением он открыл целую эпоху в мышлении о шизофрении.
Прежде чем выяснить, что именно Фрейд сказал о шизофрении, придётся признать факт, который меняет всё.
Фрейд. Никогда. Не лечил. Шизофреников.
Лично. Ни одного.
Берггассе, 19. Вена. Кабинет, где родился психоанализ. Кушетка, на которой лежали сотни невротиков. Свободные ассоциации. Толкование сновидений. Интерпретация переноса. Всё это он отточил на них — на тревожных, на одержимых, на истериках.
Но шизофреник на эту кушетку не ложился. Ни разу.
И Фрейд этого не скрывал. Он говорил прямо — и говорил долго: психоанализ не подходит для психозов.
Вот и первый вопрос. Как человек, который ни разу не вёл пациента с психозом, стал автором одной из самых обсуждаемых концепций шизофрении в истории психиатрии?
Почему? Центральное понятие психоаналитического лечения — перенос. Это происходит, когда пациент переносит на фигуру аналитика чувства и ожидания, сформированные в его детских отношениях. Отец. Мать. Брат. Сестра. Первая любовь. Эти старые эмоциональные шаблоны проецируются на аналитика. Аналитик помогает пациенту увидеть и понять их — и через это переживание изменить свою психическую жизнь.
Для Фрейда перенос был не просто техническим приёмом. Это было фундаментальное условие возможности психоаналитического лечения. Без переноса — нет лечения. Нет мостика между пациентом и аналитиком, через который идёт терапевтическая работа.
И вот, сравнив свой опыт работы с невротиками с несколькими попытками работы с психотиками и с такими текстами, как текст Шребера, Фрейд пришёл к выводу: у шизофренических больных перенос не формируется. Или формируется в такой странной, искажённой форме, что обычная аналитическая работа с ним невозможна. Пациент слишком отстранён от внешнего мира, слишком поглощён своими внутренними процессами, почти полностью утратил способность формировать устойчивую связь с другим человеком.
В своей работе «О нарциссизме: введение» (1914), которую я считаю одним из самых влиятельных текстов в истории психиатрии XX века, Фрейд дал этому наблюдению теоретическую форму.
Центральная идея Фрейда такова. В психическом развитии человека существует стадия, которую он назвал «первичным нарциссизмом». Младенец, ещё не различающий себя и мир, вкладывает всю свою психическую энергию — либидо — в собственное «Я». Он — центр мироздания. Его потребности — это весь мир.
По мере развития ребёнок начинает вкладывать либидо во внешние объекты — прежде всего в мать. Это называется «объектным катексисом». Либидо теперь частично принадлежит «Я», частично — объектам внешнего мира. Это — нормальный взрослый способ существования.
А что такое психоз в этой модели? Регрессия. Возврат. Пациент в какой-то момент своей жизни под невыносимым давлением внутреннего конфликта совершает радикальный манёвр: отбрасывает либидо обратно. Энергия отрывается от внешних объектов и стремительно возвращается в «Я». Пациент снова становится нарциссическим. Он замыкается в своих внутренних переживаниях. Внешний мир мгновенно теряет для него реальность. Он живёт во внутреннем мире, наполненном фантазиями, страхами, величием, преследованием.
Отсюда — симптомы, которые клиницисты наблюдали при шизофрении. Уход в себя (то, что Блейлер назвал «аутизмом»). Эмоциональная отгороженность. Галлюцинации и бред, в которых отражается внутренний мир пациента вместо внешней реальности. Мегаломания (мания величия) — как проявление того же нарциссического возвращения: если «Я» — снова центр всего, то оно становится великим.
А главное — невозможность переноса. Если либидо пациента замкнуто в его собственном «Я», то аналитик становится для него не значимой фигурой, а скорее одной из тех «на мгновение созданных людей», о которых писал Шребер. Пустой оболочкой. Бутафорией.
Фрейд делал отсюда прямой вывод: шизофренические пациенты психоанализу не поддаются.
Это — одна сторона истории. Фрейд — сдержанный, строгий Фрейд, готовый признать пределы своего метода.
Но у Фрейда были ученики. И не все из них были готовы признать такие пределы.
1907–1908. Вена. Тесный кружок адептов, собиравшихся вокруг Фрейда, содрогнулся от еретического вопроса: а может быть, психоанализ всё-таки можно применить к шизофрении? Трое осмелились шагнуть за черту. Пауль Федерн. Карл Абрахам. И — особенно — Карл Густав Юнг. Тот самый Юнг, который работал в Бургхольцли под началом самого Блейлера. Юнг не теоретизировал за дубовым столом. Он видел шизофреников каждый день. Смотрел в их расколотые глаза. Слушал их распадающиеся речи. Больница стала его лабораторией. Ему было виднее, чем Фрейду в благополучной Вене.
Юнг считал, что у шизофреников есть способность к переносу — пусть и очень искажённая. И что психоаналитическая работа с ними возможна, если её адаптировать. Эта позиция была одним из многих предметов спора, приведших к разрыву Юнга с Фрейдом в 1913 году.
К 1920-м годам, даже несмотря на разрыв, идеи работы с психозами укоренились в психоаналитическом движении. Этому во многом способствовало то, что в клинику Бургхольцли, где Блейлер (до 1909 года — вместе с Юнгом) применял психоаналитический подход к лечению пациентов с шизофренией, приезжали учиться психоаналитики со всего мира. К 1930-м годам психоаналитическая теория шизофрении уже имела свою историю, свои школы и свои техники.
В США эту традицию продолжила Фрида Фромм-Райхман (1889–1957). Немецкая еврейка, психоаналитик. В 1935 году она бежит от нацистской Европы и оказывается в клинике «Честнат Лодж» в Мэриленде. Что она там делает? То, что считали невозможным. Фромм-Райхман берётся за лечение шизофреников — тех, кто навсегда заперт в клетке собственного бреда. Она лечит их психотерапией. Как проникнуть в разум, который сам себя разрушает? Фромм-Райхман ищет вход с терпением, эмпатией, детальным пониманием психодинамики. Она буквально нащупывает пульс чужого распада. Одной из её пациенток была Джоанн Гринберг. Девушка вырвалась из бездны. Позже, под псевдонимом Ханна Грин, она напишет знаменитую автобиографическую повесть «Я никогда не обещала тебе сад из роз» (1964). Каждая страница — обжигающее свидетельство опыта шизофрении и терапии, вернувшей к жизни.
Другие значимые фигуры — Гарри Стэк Салливан (Harry Stack Sullivan, 1892–1949), американский психиатр, разработавший интерперсональный подход к психотерапии психозов; Мелани Кляйн (Melanie Klein, 1882–1960), выдвинувшая теорию объектных отношений и идею параноидно-шизоидной позиции как универсальной ранней стадии развития; Герберт Розенфельд (Herbert Rosenfeld, 1910–1986), ученик Кляйн, систематически лечивший психотических пациентов в Британии.
Всё это было серьёзное движение. Умные, добросовестные, часто блестящие клиницисты. Целые десятилетия работы. Тысячи пациентов.
Но что получилось в итоге?
Здесь нам нужно быть одновременно уважительными и строгими.
Психоаналитическое мышление дало психиатрии нечто колоссальное. Именно благодаря психоаналитикам психиатрия получила язык, на котором можно говорить о внутренних переживаниях шизофренического пациента. До Фрейда и его последователей шизофреник был объектом описания — странный, непонятный, пугающий. После Фрейда он стал человеком со своей внутренней логикой, со своей историей, со своими бессознательными конфликтами. Галлюцинации перестали быть просто «бессмысленными явлениями» — их стали читать как тексты, содержащие информацию о психике пациента. Бред перестал быть абсурдом — он стал защитой, попыткой наложить смысл на катастрофу психического распада.
Эта революция в понимании до сих пор лежит в основе современной психиатрической практики. Когда современный психиатр слушает пациента с параноидным бредом и пытается понять, почему именно такое содержание бреда проявилось у данного пациента, он, осознанно или нет, действует в рамках парадигмы, заложенной Фрейдом.
Но с другой стороны — клиническая эффективность психоанализа при шизофрении осталась недоказанной.
Это принципиально. Середина XX века. Учёные впервые решаются на то, чего психоаналитики избегали полвека: провести контролируемые сравнительные исследования. Взять психоаналитически ориентированную психотерапию и бросить её в безжалостный крестовый поход с другими подходами и обычным уходом.
Итоги оказались сокрушительными. Разочарование. Пациенты, годами лежавшие на кушетке и проходившие психоанализ, в лучшем случае показывали те же результаты, что и те, кто просто получал обычный уход. Тот же уровень выздоровления. Никакой магии.
Но хуже было иное. Худший сценарий. Психоаналитический подход не просто не исцелял — он разрушал. Интенсивная интерпретация внутренних конфликтов ударяла по нестабильному пациенту как детонатор. Врачеватель словом невольно вскрывал застарелые раны, провоцируя обострение симптомов. То, что должно было спасать, заставляло болезнь вспыхнуть с новой силой.
Одно из самых известных исследований такого рода — Бостонский проект психотерапии шизофрении (Gunderson et al., 1984) — сравнил интенсивную психоаналитическую психотерапию со структурированной поддерживающей терапией. Результат: структурированная поддержка давала лучшие клинические исходы, чем классический психоанализ. К концу XX века в большинстве международных руководств классический психоаналитический подход к шизофрении был признан неэффективным или малоэффективным.
Что работает? Основой лечения являются антипсихотики в сочетании с психосоциальными вмешательствами — когнитивно-поведенческая терапия при психозах (CBTp), семейная терапия, тренинг социальных навыков, активная поддержка в сообществе (assertive community treatment). Психоаналитически-ориентированная индивидуальная терапия может быть полезным дополнением для отдельных пациентов после стабилизации состояния, но не как первая линия терапии и не как замена медикаментам.
Самый драматичный пример того, как психоаналитическое мышление может пойти слишком далеко — это концепция «шизофреногенной матери» (schizophrenogenic mother).
Термин ввёл в 1948 году Фрида Фромм-Райхман в своей статье «Notes on the Development of Treatment of Schizophrenics by Psychoanalytic Psychotherapy». Она описывала этот тип матери как холодную, отстранённую, доминирующую, одновременно гиперопекающую и эмоционально отсутствующую. По её гипотезе, именно такой тип материнства способствовал развитию шизофрении у ребёнка.
Идея распространилась. Её подхватили другие авторы. К 1950-м годам в американской психиатрии — а также в части европейской — стало общепринятым обвинять матерей пациентов с шизофренией в том, что их болезнь — результат их воспитания. Эти матери приходили на приём к психиатру сына или дочери и слышали от врача, что они сами виноваты в болезни ребёнка.
Это было жестоко. Это было ложно. И это было вредно — как для самих матерей, которых мучило чувство вины, так и для лечения пациентов, которое пропитывалось идеологией обвинения семьи вместо поиска помощи.
1960–1970-е годы. Генетика и нейробиология обнажают меч. Концепция «шизофреногенной матери» рушится под натиском новых данных. Жуткая загадка разгадана: природа шизофрении — в генах, а не в холодных материнских словах.
Цифры беспощадны: до 80% наследуемости. Это показали исследования близнецов. Восемьдесят процентов! Значит, миллионы женщин годами несли тяжкий крест вины за преступление, которого не совершали. Материнский стиль общения? Да, он существует. Но на течение болезни он влияет лишь как искра, вызывающая обострение, а не как корень или первопричина. Не этиологический фактор.
И вот 1990 год. Американский психиатр Джон Нейл подводит итог. Его статья звучит как приговор: «Whatever became of the schizophrenogenic mother?». Вывод безжалостен и ясен. Идея ошибочна. Она искалечила судьбы, причинила невыносимые страдания. От неё отказались окончательно, безжалостно и навсегда.
Этот эпизод — не просто страница истории. Это трещина в фундаменте психиатрии. Смотрите: концепция «шизофреногенной матери». Не политика. Не жажда славы. Просто теория. Хорошая. Умная. Применённая без достаточного эмпирического контроля. И её выводы — травма. Для пациентов. Для их семей. Вот как психиатрия ошибается изнутри собственной научной парадигмы. Не под давлением политики, как в советской карательной психиатрии. Не из жажды славы, как лоботомисты. А потому что теория оказалась убедительнее фактов. И это — самое опасное.
Но — и это тоже важно — психиатрия сама это обнаружила и отбросила. Через исследования. Через накопление данных. Через публичный пересмотр.
Расстановщик по Хеллингеру смотрит клиенту в глаза и выносит приговор: твоя депрессия — расплата за непрощённый грех прабабушки. Удар. Боль пронзает тело. Но что за этим стоит? Расстановщик делает, по сути, то же самое, что делала американская психоаналитическая психиатрия 1950-х с концепцией «шизофреногенной матери». Совпадение? Нет. Система. Атрибутирует вину за болезнь конкретным людям в семье. Создаёт мнимую причинно-следственную связь, не подтверждаемую эмпирически. Наносит пациенту дополнительную травму.
Разница — в механизме исправления. Психиатрия в XX веке эту ошибку признала и отказалась от неё. Методология Хеллингера в 2020-е годы этого не делает и не может сделать, поскольку у неё нет институциональных механизмов для самокритики. Нет журналов с независимым рецензированием, этических комитетов, систематических обзоров. Нет обязательства отчитываться о неудачах.
Каков же окончательный вклад психоанализа в понимание шизофрении? Я думаю, его можно сформулировать так.
Психоанализ не решил задачу лечения шизофрении. Эту задачу решили — частично — антипсихотики с 1952 года. Окончательно она не решена и сегодня.
Но психоанализ дал психиатрии язык. Язык, на котором можно говорить о внутренней жизни пациента, о его страхах, фантазиях, смысловом мире. Без этого языка психиатрия была бы дескриптивной наукой о симптомах. Благодаря ему она стала — или стремится стать — дисциплиной, умеющей понимать человека во всей его сложности.
И ещё одно. Психоанализ показал, что слушание больного — это не просто медицинская формальность, а инструмент терапии. Это не подходит как единственный инструмент для шизофрении. Но без этого не бывает хорошей психиатрии вообще.
Поэтому, прощаясь с этой главой, я хочу сказать кое-что неожиданное.
Я — скептик, когда речь заходит о психоанализе как лечении шизофрении.
Но я — сторонник психоанализа как антропологии человеческой психики.
Фрейд. Какими бы спорными ни были многие его конкретные теории, он научил медицину главному.
У человека есть глубина.
Бессознательное существует.
Детская история оставляет следы.
Символы несут смысл.
Без этого психиатрия была бы механической. С этим — она становится медициной целого человека.
А теперь мы оставляем Фрейда и его учеников и обращаемся к ещё одному крупному теоретику, который сделал для понимания шизофрении столько же, сколько Фрейд, — но пошёл в совершенно другом направлении. К Карлу Густаву Юнгу.
14 / 36
Глава 11. Юнг и коллективное бессознательное: когда психиатрия встретилась с мифом
В 1913 году тридцативосьмилетний Карл Густав Юнг (Carl Gustav Jung, 1875–1961), ведущий швейцарский психиатр, некогда любимый ученик Зигмунда Фрейда и его назначенный «наследник», а ныне человек, только что порвавший с учителем, начал слышать голоса.
Он видел фантастические картины. Он беседовал с фигурами, которые появлялись перед его внутренним взором — с мудрым старцем, которого он назвал Филемоном, с существом по имени Саломея, с другими. Ему казалось, что Европа скоро будет залита «морем крови». Это было в октябре 1913 года — примерно за десять месяцев до начала Первой мировой войны.
Юнг провалился в то, что сам позже назовёт «конфронтацией с бессознательным». Галлюцинации. Параноидные идеи. Искажение реальности. Со стороны — состояние, напоминающее психотический эпизод. Белый халат, смирительная рубаха, палата. Но Юнг не был госпитализирован. Почему? Он не потерял работоспособности. Днём — приём пациентов, лекции, книги. Ночью — разворачивался ад. Он сам осознавал: происходящее ненормально. Он не сдался безумию — он пошёл в его чёрную глотку. Записывал, зарисовывал, фиксировал каждый удар изнутри. Так родилась «Красная книга» — иллюстрированный каллиграфический манускрипт, хранивший тайну почти полвека. Опубликована она будет лишь в 2009 году, через сорок восемь лет после его смерти.
Этот эпизод, продолжавшийся с 1913 по 1919 год, стал, по его собственному признанию, материалом всей его дальнейшей теоретической работы. Образы, которые являлись ему в те годы, легли в основу его концепций коллективного бессознательного и архетипов. Всё, чем знаменит юнгианский анализ, по сути, родилось из этой шестилетней «контролируемой психотической эпохи» Юнга.
Здесь сразу необходимо сделать важное замечание. Современная психиатрия не считает Юнга больным шизофренией. Клиническая картина не совпадает. Критерии не выполняются. Но как же тогда объяснить этот хаос? Юнг сохранял профессиональную и социальную функциональность. Он мог «входить» и «выходить» из своих переживаний — шагнуть в бездну и вернуться, захлопнув за собой дверь. При шизофрении такое невозможно. Скорее всего, это был тяжёлый невротический кризис с психотическими чертами. Тело и разум корчились под колоссальным давлением: разрыв с Фрейдом, клиническое выгорание, ранний средний возраст, назревание мировой войны.
Но для нашей темы важнее другое. Юнг — единственный из крупных основателей глубинной психологии, кто имел личный опыт психотических переживаний и использовал этот опыт как исследовательский материал. Когда он позже писал о шизофрении, он писал не снаружи, как Фрейд, а изнутри.
Путь Юнга в психиатрию начался задолго до разрыва с Фрейдом. 1900 год. Юнгу двадцать пять. Он переступает порог психиатрической больницы Бургхольцли в Цюрихе. Той самой, где у штурвала стоит Эйген Блейлер. Девять лет Юнг проведёт за этими стенами. Девять лет среди безумия. Что он ищет? За это время он пишет диссертацию, проводит знаменитое исследование словесных ассоциаций и, наконец, наносит удар: публикует первую крупную работу — «Психологию раннего слабоумия» (Über die Psychologie der Dementia praecox, 1907).
Эту книгу часто списывают со счетов. Затмевают её более поздние, «мистические» труды Юнга. Но именно здесь, в тени будущих мифов, зарыта бомба. Книга полностью соответствовала духу своего времени. Юнг взял метод, отработанный им в ассоциативном эксперименте, и применил его непосредственно к шизофреническим пациентам. Как это работает? Он давал больному список слов-стимулов. Одно за другим. И просил: назови первое, что придёт на ум. Затем он анализировал суть ответов. Он замерял время реакции. Изучал характер ответов. И — главное — отмечал моменты, где мысль спотыкалась, где рвалась связь и возникали странные, пугающие ассоциации. Что скрывается за этими сбоями? Юнг уже знал ответ.
Вывод Юнга был таков: за каждым странным ответом скрывался «комплекс» — эмоционально заряженное, часто травматичное содержание, не интегрированное в сознание. У пациентов с ранним слабоумием эти комплексы были особенно мощными и, по гипотезе Юнга, могли непосредственно проникать в сознание, создавая галлюцинации и бред.
Это была блестящая клиническая работа. Она оказала прямое влияние на Блейлера, в том числе на выбор им термина «шизофрения» — «расщеплённый ум», то есть ум, в котором различные комплексы существуют изолированно, не интегрируясь.
В «Психологии раннего слабоумия» Юнг сделал ход, который перевернул игру. Одно предположение. Одна гипотеза, которую он так и не смог доказать до конца жизни. Он заявил: комплекс шизофреника вырабатывает токсин. Некое вещество. Невидимый убийца, который поражает здоровый мозг, парализует его нормальную работу — и распахивает настежь двери сознания. Бессознательное прорывается наружу, как тёмная вода сквозь треснувшую плотину. Это была смелость, граничащая с безумием. Но разгадка оказалась иной. Токсин? Его не нашли. Никаких веществ обнаружено не было. Выстрел в пустоту. Юнг же возвращался к этой идее и в 1939-м, и в 1957-м — но каждый раз представлял её не как доказанный факт, а как гипотезу, требующую проверки.
И вот здесь — момент, от которого зависит всё. Запомните его.
Юнг. Блейлер. Фрейд. Учёные той эпохи. Они не боялись выдвигать биологические гипотезы — даже когда не могли их проверить. Смелость? Да. Но не только.
Потому что дальше происходило главное. Гипотеза не подтверждалась эмпирически — и Юнг не превращал её в догму. Открыто признавал: доказательств нет. Проверку гипотезы он передавал клинической психиатрии и биохимии — и шёл дальше.
Это называется научным подходом.
А теперь посмотрите вокруг. Современные эзотерические школы держатся за свои идеи. Невзирая на отсутствие доказательств. Невзирая ни на что.
Одно и то же слово — «гипотеза». Два противоположных мира.
После разрыва с Фрейдом в 1913 году и после личного психотического кризиса 1913–1919 годов Юнг вышел к своей зрелой теории.
Главные понятия её можно сформулировать так.
Личное бессознательное — то, что было вытеснено из сознания индивидуально: забытые травмы, подавленные желания, неприемлемые мысли. Это — территория, на которой работал Фрейд.
Коллективное бессознательное — нечто более глубокое. Юнг сделал заявление, которое взорвало основы психологии: существует слой психики, не принадлежащий индивиду. Он общий для всего человечества. Но что скрыто на этом дне? Универсальные психические структуры. Юнг назвал их архетипами. Это не конкретные образы, а формы-матрицы — невидимые чертежи, по которым во всех культурах мира с пугающей точностью отливаются схожие мифологические мотивы. Разным континентам — одни и те же сценарии. Имена этих древних сущностей впечатываются в ткань разума: Герой, Тень, Мать, Мудрый старец, Великая мать. Анима и Анимус — извечное женское, таящееся в мужчине, и мужское, скрытое в женщине. И, наконец, венчающая всё — Самость.
Юнг пришёл к этому понятию, наблюдая два поразительных факта. Во-первых, его пациенты с шизофренией часто продуцировали бредовые и галлюцинаторные образы, которые по содержанию удивительно совпадали с мифологическими сюжетами древних культур — о которых пациент заведомо ничего не мог знать. Во-вторых, похожие мотивы появлялись в снах разных людей, принадлежащих к разным культурам.
Как это можно было объяснить? Юнг предположил: эти мотивы — врождённые. Они передаются не через обучение, а через биологическое наследование самого устройства человеческой психики. Мозг, который эволюционировал в течение миллионов лет, содержит в себе «следы» многовековых общих человеческих переживаний — страха, любви, утраты, поклонения, ритуалов перехода. Эти следы и есть архетипы.
Шизофрения. В этой модели это не диагноз. Это катастрофа. Границы между «я» и коллективным бессознательным истончаются, рвутся и рушатся окончательно. Пациент оказывается затоплен архетипическим материалом. Чужие образы хлещут в разум, как вода в пробоину. Его галлюцинации и бред — не случайный набор бессвязных обрывков. Нет. Это вторжение коллективного содержания в индивидуальную психику. Пациент — не сумасшедший в банальном смысле. Он — тот, в ком прорвалась плотина. Тот, кто переживает в чистом, обжигающем виде то, что в норме воспринимается только смягчённо через мифы, искусство и религиозные ритуалы.
Эта концепция произвела на западную интеллектуальную элиту сильнейшее впечатление. Юнг получил колоссальную популярность — особенно после Второй мировой войны, когда европейцы искали смысл после пережитой катастрофы. К середине XX века он стал одной из самых влиятельных фигур в культуре — рядом с Фрейдом чаще всего называют лишь Эйнштейна.
Но — и это критически важно для нашей книги — научное сообщество, особенно в англосаксонском мире, относилось к Юнгу скептически. Почему?
Потому что центральное понятие Юнга — коллективное бессознательное и архетипы — не удовлетворяет критерию фальсифицируемости по Попперу.
Стоп. Что это значит?
Вот что. Невозможно представить себе эксперимент. Невозможно вообразить наблюдение. Ни одно, которое опровергло бы гипотезу о существовании архетипов.
Проверим. В снах пациента появляется мифологический мотив? Архетип работает. Не появляется? Он работает скрыто. Появляется совсем другой мотив? Это тоже архетип, просто другой.
Теория не может быть опровергнута. Никогда.
Следовательно, она не является строго научной.
Это не значит, что юнгианская психология бесполезна. Она дала много тонких наблюдений над человеческой психикой, внесла важный вклад в психологию религии, понимание мифа, литературоведение и культурологию. Но как клиническая дисциплина для лечения психозов, она, подобно классическому психоанализу, не прошла строгой научной проверки.
Современные рандомизированные контролируемые исследования юнгианского анализа при шизофрении практически отсутствуют. То, что есть, не демонстрирует превосходства юнгианского метода над другими формами психотерапии. А антипсихотики — препараты, над которыми Юнг никогда не работал — дают значительно более предсказуемый клинический эффект.
Но есть и другая, более тёмная сторона вопроса о Юнге. Сторона, которую психиатрическая литература долгое время обходила, но которая сегодня заслуживает прямого разговора.
Юнг стал интеллектуальным источником для целого ряда современных эзотерических и псевдотерапевтических школ. Не по своей воле. Он не был эзотериком в шарлатанском смысле. Однако его язык — архетипы, коллективное бессознательное, «целостность психики», «индивидуация», «синхронистичность» — оказался прекрасно приспособлен для вольной реинтерпретации.
Когда на пачках карт Таро сегодня пишут «юнгианское Таро». Когда астрологи говорят об «архетипе Марса» в карте клиента. Когда «расстановщики» объясняют происходящее в расстановке «активацией архетипа Великой Матери». Когда «регрессологи» утверждают, что в прошлых жизнях пациент «встречает свою Тень». Когда «шаманские практики» и «женские круги» ссылаются на Юнга как на свою теоретическую базу.
Вот признание, которое мало кто слышал. Всё это — злоупотребление Юнгом. Не толкование. Не развитие идей. Злоупотребление.
Сам Юнг — человек строгой академической культуры. Он писал на языке времён Карла Ясперса и Мартина Бубера. Он никогда не одобрил бы такого использования своих понятий. Никогда.
Он был врачом. Не гуру, не мистиком на сцене. Врачом, методологически связанным с психиатрией своего времени. И он требовал от своих учеников клинической осторожности. Требовал — не просил.
Он писал против того, что называл «духовной инфляцией». Состояние, при котором человек путает свои индивидуальные переживания с великими духовными истинами. Он видел эту ошибку. Он называл её по имени. И он предупреждал.
Но история неумолима. Теории, ключевые понятия которых не проходят проверку, мгновенно превращаются в идеальный инструмент психической инфляции. Пустые слова. Непроверяемые концепции. И вот — золотая монета фальшивого номинала чеканится пугающе легко. Откуда современный эзотерик взял свой словарь? Точное попадание: у Юнга. Именно оттуда выужены термины, сегодня разлетевшиеся по кабинетам практикующих «расстановщиков». Задайте им вопрос о теоретическом основании метода. Что вы услышите в ответ? Отговорку-пароль: «Это юнгианский подход». Иллюзия академичности, за которой — пустота. Какое это имеет отношение к Юнгу? Точно такое же, как астрологическая трактовка «энергии Урана» — к ядерной физике.
И ещё одна тема, которую нельзя обойти, — это отношение Юнга к нацизму. Это больное место в его биографии. В 1933–1940 годах Юнг занимал пост председателя Международного общего медицинского общества психотерапии — её немецкое подразделение в этот период подчинилось нацистскому режиму и исключило еврейских членов.
Юнг защищался до последнего вздоха. Его версия звучала безупречно: он остался на посту только ради спасения. Чтобы помогать еврейским психоаналитикам. Чтобы сохранить им возможность публиковаться. Чтобы защищать их интересы. Он настаивал: я никогда не был антисемитом. И некоторые его еврейские ученики — например, Эрих Нойманн — клялись, что это правда. Но слова — лишь слова. Истина всегда кроется в бумагах. 1933 год. 1934-й. Строки, от которых сегодня холодеет кровь. Там, между строк, пульсирует диагноз: рассуждения о различиях «арийской» и «еврейской» психологий. Формулировки, которые сегодня невозможно читать без физического дискомфорта. Как же так? Гений-спаситель или хладнокровный конформист?
После войны Юнг признал свою ошибку в этом вопросе — в личном разговоре с Лео Беком: «Да, я оступился» (Ja, ich bin ausgerutscht). Он продолжал работать с еврейскими коллегами. В 1946 году он опубликовал работу «После катастрофы» (Nach der Katastrophe) — развёрнутое осмысление немецкой коллективной вины.
Зачем мы ворошим это сейчас? Не затем, чтобы «отменить» Юнга. Мы ищем другое. Предупреждение. Опасность, скрытая в самой сердцевине теории. Там, где на сцену выходят «коллективные» сущности: «архетипы народа», «душа расы», «дух нации». Послушайте, как звучит. Чувствуете, как податливо, как пластично это мясо смыслов? Исторически такие конструкции — идеальная глина для идеологических манипуляций. Гитлеровцы лепили из неё свои чёрные мифы. Евангелисты Новой эры выдавливали из неё сладкий культ. Националисты всех мастей жадно вгрызались в эти слова, чтобы оправдать свою ярость. В разные моменты все они находили в Юнге то, что искали. Вина самого Юнга? Нет. Но риск. Риск, вшитый в его теоретическую систему, как взведенная пружина в механизм.
Чем же сегодня остаётся юнгианская традиция в психиатрии?
Главное — идея осмысленности психотических переживаний. Юнг, как и Блейлер до него, сделал невозможное: он вгляделся в хаос шизофренического бреда. В рёв голосов. В обрывки галлюцинаций. Есть ли там смысл? Юнг нашёл его. Бред — не бессмысленный шум. Галлюцинации — не случайный сбой. В них есть структура. В них пульсирует связь с биографией пациента, с его страхами, с его надеждами, с культурой, в которой он вырос. Современная психиатрия не могла это отрицать. Она приняла эту идею, включив её в свой подход. Но как? Не в виде юнгианской онтологии, а в виде клинической мудрости.
Когда современный врач, говоря с пациентом с параноидным бредом, пытается понять этот бред — почему в нём именно ФСБ, почему именно соседи сверху, почему именно отравление через воду — он делает то, чему научили нас Фрейд и Юнг. Он не сводит бред к «шуму в проводах». Он ищет в нём связь с жизнью и внутренним миром человека.
Это — не юнгианский анализ. Это — человечная психиатрия. И юнгианская школа, наряду со фрейдовской, внесла в её формирование огромный вклад.
Но когда юнгианские понятия покидают пределы клинической работы с индивидуальным пациентом и превращаются в рамки «космологии» — происходит нечто другое. Начинается коммерческая эзотерика.
Начало 1990-х. Берт Хеллингер — имя, о котором нам ещё предстоит говорить отдельно — обрушивает на мир свой метод. Он называет его «семейные расстановки». Случайность? Совпадение? Вряд ли. В своих поздних трудах Хеллингер обращается к Юнгу. Его последователи делают это ещё чаще и ещё настойчивее. Загадка скрывается в самой механике: «родовое поле» расстановки подаётся как кровный родственник коллективного бессознательного. «Порядки любви» Хеллингера — как живая плоть архетипических структур. И тогда запускается ловушка. Тысячи людей на всём постсоветском пространстве шагают через Юнга — и попадают прямо к Хеллингеру. А через Хеллингера оказываются втянуты в систему, которая в своём первозданном виде не имеет к Юнгу никакого отношения.
То же самое с регрессологией. С «системными расстановками». С женскими ретритами и мужскими инициациями. Везде, где звучит слово «архетип» вне его строгого аналитического значения — скорее всего, мы встретили коммерческую эксплуатацию Юнга.
Сам Юнг умер в 1961 году. Он не увидел ни Вудстока, ни нью-эйджа, ни Instagram-психологов. Если бы увидел — я подозреваю, он был бы в ужасе. Строгий швейцарский психиатр, любивший логику и классическое образование, — не мог бы одобрить то, что сделали с его наследием.
Итак, на рубеже XIX и XX веков, усилиями Крепелина, Блейлера, Фрейда и Юнга, психиатрия получила четыре важнейших инструмента.
От Крепелина — клинический метод и дихотомию эндогенных психозов.
От Блейлера — само понятие шизофрении и представление о её внутренней психической структуре.
От Фрейда — язык для разговора о бессознательных процессах и понимание психотических симптомов как результата внутреннего конфликта.
От Юнга — внимание к смыслу психотического содержания и понимание того, что в галлюцинациях и бреде отражаются не только личные, но и общечеловеческие темы.
Этот набор концепций — по сей день составляет фундамент того, как мы мыслим о шизофрении. Даже когда современный психиатр не цитирует Фрейда или Юнга, он работает внутри парадигмы, заложенной ими.
Но ничего из этого не лечило. К 1930-м годам психиатрия обладала безупречной теорией и почти пустыми руками у постели больного. И в отчаянии, в лихорадочном поиске хоть какой-то «работающей» практики врачи тех лет бросились туда, о чём мы уже читали в главах 5–7: в сторону инсулиновых ком, пиротерапии, лоботомии. Параллельно с этими радикальными биологическими ударами не утихали и теоретические поиски. В следующей главе мы посмотрим на ещё одну крупную школу, родившуюся на стыке философии и психиатрии в начале XX века — феноменологическую школу — и на её вклад в понимание болезни, которая до сих пор остаётся одной из самых загадочных для медицины.
15 / 36
Глава 12. Феноменологическая школа: как научиться быть пациентом
В 1912 году двадцатидевятилетний ассистент психиатрической клиники Гейдельбергского университета Карл Ясперс (Karl Jaspers, 1883–1969), страдавший с детства бронхоэктазами и вызванным ими пороком сердца и знавший, что каждый его день — подарок, опубликовал небольшую статью. Называлась она скромно: «Феноменологический подход в психопатологии». Двадцать с небольшим страниц. Никто, включая самого автора, не ожидал, что эта статья перевернёт мировую психиатрию.
Но именно так и произошло.
Через год — в 1913-м — Ясперс берет статью и раздувает её в толстую монографию: «Общая психопатология» (Allgemeine Psychopathologie). В последнем прижизненном, 1959 года издании книга разрослась почти до восьмисот страниц. Цифра, от которой перехватывает дыхание: восемьсот страниц от одного человека, одного ума, одной одержимости. Именно этот том — без преувеличения — стал самым влиятельным учебником психиатрии XX века в немецкоязычном мире. Его переводили на десятки языков. Его читали поколения психиатров. Его цитируют в академических журналах до сих пор.
И всё это — при одной любопытной детали. Ясперс никогда не был психиатром-клиницистом в строгом смысле слова. У него было медицинское образование, но работал он в психиатрии недолго — всего несколько лет в Гейдельберге, ассистентом. Потом перешёл в философию. Он был учителем Ханны Арендт, собеседником Хайдеггера, одним из крупнейших философов-экзистенциалистов XX века. Его философия была сформирована проблематикой смерти, пограничных ситуаций и коммуникации между личностями.
Но именно этот странный путь — через медицину, потом в философию, потом обратно в психопатологию — и позволил Ясперсу сделать то, чего не мог сделать ни один чистый клиницист.
Что именно он сделал?
Он задал простой, но революционный вопрос: а как мы, психиатры, вообще знаем то, что знаем о душевных болезнях?
До Ясперса психиатры описывали симптомы: галлюцинации, бред, тревогу, депрессию. Они классифицировали болезни: шизофрению, маниакально-депрессивный психоз, истерию. Однако они редко задумывались о самом методе, которым получали эти знания. Что значит «описать» галлюцинацию? Что значит «понять» бред? Как мы отличаем одно от другого?
Ясперс взял методологию, разработанную немецким философом Эдмундом Гуссерлем (Edmund Husserl, 1859–1938), и применил её к психиатрии. Гуссерль учил: чтобы изучать сознание, надо подвергать сомнению все теории, все заранее принятые объяснения, все предсуждения — и вернуться к самому переживанию, как оно даётся. «Zu den Sachen selbst» — «К самим вещам».
Ясперс шагнул в психиатрию, как в тёмный лабиринт. И принёс с собой одно правило.
Прежде чем объяснять психотические переживания — через либидо, через бессознательное, через неврологию, через что угодно, — нужно научиться верно их описывать.
Почему? Ответ скрыт в самом пациенте.
Подойти к нему. Без теории. Очистить разум от любых догм. Выслушать его. Попытаться проникнуть в то, как он сам переживает свой мир. Почувствовать кожей его искажённую реальность, увидеть его вселенную изнутри.
И только после этого — после точного описания — задавать вопросы о причинах.
Это был революционный сдвиг. Он повернул психиатрию к пациенту.
Второй ключевой вклад Ясперса — его различение двух типов познания в психопатологии.
Первый тип он назвал «пониманием» — Verstehen. Это способность одного сознания проникнуть сквозь броню в переживания другого. Представьте: человек перед вами говорит, что у него умерла мать. И вы ощущаете это горе. Не потому, что в вашем разуме выстроена теория горя, а потому, что вы сами — из плоти и крови. Ваше тело помнит по внутреннему опыту, что такое потеря. Это понимание не требует доказательств. Оно интуитивное, эмпатическое, непосредственное.
Второй тип Ясперс назвал «объяснением» (Erklären). Это каузальное установление связей между явлениями. Когда мы говорим: «У этого пациента депрессия, потому что у него снижен уровень серотонина в синапсах», — мы не понимаем его депрессию изнутри, а объясняем её извне через причинно-следственную цепочку, обоснованную исследованием.
Для Ясперса эти два метода не противоречили друг другу, но принадлежали разным областям знания. Понимание работает там, где речь идёт о смысловых связях в психике: как одно переживание приводит к другому, как мысль порождает эмоцию. Объяснение работает там, где речь идёт о телесных, биологических, нейрохимических процессах.
И вот здесь Ясперс сделал поразительное наблюдение о шизофрении. Он утверждал, что психотические переживания шизофренических пациентов — в их бредовой сути — не поддаются пониманию. То есть психиатр не может, простым усилием эмпатии, проникнуть в то, каково это — верить, что ФСБ передаёт вам сообщения через провода в стенах. Это не похоже на горе. Это не похоже на тревогу. Это нечто принципиально другое, что не имеет аналога в нормальной человеческой жизни. Шизофренический бред — ununderstandable, «непостижим».
Это утверждение Ясперса потом станет одной из самых обсуждаемых идей в философии психиатрии. Некоторые его ученики согласятся. Другие — в особенности Бинсвангер, о котором я ещё напишу, — будут с ним спорить. Спор продолжается до сих пор.
Но сам факт, что такой спор возможен, — заслуга Ясперса. Он вытащил психиатрию из позитивистской самоуверенности XIX века и поставил перед ней философские вопросы, которые она до сих пор продолжает разрабатывать.
Ясперс был первым, но не единственным. Феноменологический подход породил целое движение в психиатрии первой половины XX века.
Одним из самых ярких его представителей был Эжен Минковский (Eugène Minkowski, 1885–1972). Этот необычный человек родился в Санкт-Петербурге в еврейской семье, вырос в Варшаве. Учился медицине в Германии, Швейцарии и Франции. Работал ассистентом Блейлера в Бургхольцли. В 1914 году, когда началась Первая мировая война, Минковский — несмотря на то, что являлся гражданином Российской империи, — добровольно записался во французскую армию в качестве военного врача. Позже он поселился во Франции, работал психиатром в парижской больнице Анри-Руссель, входящей в комплекс Сент-Анн, и прожил там всю оставшуюся жизнь. Во время Второй мировой войны он вместе с женой участвовал в деятельности еврейского Сопротивления, спасая детей от депортации.
В 1927 году Минковский опубликовал книгу «Шизофрения» (La schizophrénie). А в 1933-м — ещё более знаменитую: «Жизненное время» (Le temps vécu). В этих работах он ввёл одно из самых глубоких понятий в истории психопатологии: «trouble générateur» — «основное, порождающее расстройство».
Идея Минковского — это детективная схема. Галлюцинации. Бред. Эмоциональная уплощённость. Странности поведения. Все эти симптомы шизофрении — не случайный набор осколков. Они вырастают из одного глубинного надлома. Но где корень? Что именно разрушено? Минковский нашёл брешь. У шизофренического пациента нарушено что-то фундаментальное в самой структуре его существования. В частности — то, что Минковский называл «жизненным контактом с реальностью» (contact vital avec la réalité). Звучит абстрактно. Но за этой формулой скрывается телесная катастрофа. Это способность спонтанно, дорефлексивно, всем своим существом находиться в мире. Вдыхать его, касаться его. Взаимодействовать с другими людьми. Чувствовать, как пульсирует течение времени. Иметь интуитивное, животное «присутствие». Они утратили эту связь. Они вырваны из ткани бытия.
При шизофрении, считал Минковский, этот жизненный контакт нарушается или утрачивается. Пациент как будто отрезан от потока реальности. Время для него останавливается или течёт странно. Интуитивное понимание других людей пропадает. Мир становится формальным, механическим, странным. Все остальные симптомы — следствия этого базового нарушения.
Это — очень красивая и глубокая идея. И она имела практическое значение: она помогала психиатру, общающемуся с пациентом с шизофренией, понимать, что перед ним не просто человек с набором странных симптомов, а человек, переживающий фундаментальное изменение самого способа быть в мире.
Минковский ввёл ещё одно понятие. Опасное. Неуловимое.
Что это? Субъективное ощущение, которое возникает у опытного психиатра при встрече с пациентом, страдающим шизофренией. Трудноуловимое, почти неописуемое, но безошибочное. Врач смотрит на человека — и по коже бежит холодок. Спазм в горле. Инстинкт кричит об опасности. Психиатр чувствует странность этого человека. Чужеродность. Ещё до того, как сможет сформулировать это в клинических терминах. Словами. Диагнозом. Тело врача считывает то, что ещё не доступно разуму.
Минковский называл это «диагностикой через проникновение» — diagnostic par pénétration. Интуитивное схватывание шизофренического склада. Позднее, в 1941 году, нидерландский психиатр Хенрикус Рюмке дал этому ощущению имя, вошедшее в учебники: «ощущение praecox» — Praecox-Gefühl.
В современной психиатрии эта идея часто игнорируется, потому что она «ненаучна» и «субъективна». Но многие опытные клиницисты — включая меня самого — вам скажут: praecox-Gefühl существует. Мы действительно чувствуем что-то особое при встрече с пациентом с шизофренией. Наука пока не знает, как это формализовать. Возможно, когда-нибудь узнаёт.
Третья крупная фигура феноменологической школы — швейцарский психиатр Людвиг Бинсвангер (Ludwig Binswanger, 1881–1966). Он был директором элитного санатория «Белльвью» в швейцарском Кройцлингене — того самого санатория, в котором лечилась Анна О., знаменитая пациентка Йозефа Брейера и ранняя фигура в истории психоанализа.
Бинсвангер прошёл путь от Фрейда к Хайдеггеру. Он начинал как психоаналитик, был близким другом Фрейда, переписывался с ним тридцать лет. Но постепенно Бинсвангер стал чувствовать, что психоаналитический язык недостаточен для описания психотических пациентов. Нужно нечто более глубокое, более философское.
Он нашёл это в философии Мартина Хайдеггера (Martin Heidegger, 1889–1976) — и в частности, в знаменитой книге Хайдеггера «Бытие и время» (1927). Бинсвангер создал собственный метод, который назвал «дазайнанализ» (Daseinsanalyse) — «анализ присутствия», от хайдеггеровского Dasein, «бытие-здесь».
Представь: чтобы понять безумца, недостаточно изучить его мозг. Нужно понять, как устроено само его бытие в мире. Каждый из нас существует по-своему — у каждого свои отношения с пространством, временем, собственным телом, другими людьми. Это и есть способ быть. И если этот способ нарушен — рождается психопатология. Бинсвангер не просто лечил. Он вскрывал саму структуру человеческого существования. Шизофрения, мания, меланхолия — не болезни в привычном смысле. Это разные модусы искажённого бытия-в-мире. Вот в чём разгадка.
В 1956 году Бинсвангер опубликовал работу «Три формы неудавшегося присутствия» (Drei Formen missglückten Daseins), где анализировал три формы неудавшегося присутствия: «заносчивость» (Verstiegenheit), «чудачество» (Verschrobenheit) и «манерность» (Manieriertheit). Каждый случай он описывал не через «симптомы», а через способ бытия пациента — через то, как он жил в пространстве, во времени и в отношениях.
Это — возможно, самый философский подход к психиатрии во всей истории. Его трудно применять «технически». Он требует от психиатра глубокого философского образования, литературной чуткости, терпения. Но — когда он применяется — он даёт понимание пациента глубже, чем любая другая школа.
Спор между Ясперсом и Бинсвангером был важным моментом в истории феноменологической психиатрии. Ясперс настаивал: шизофрения непостижима эмпатически. Бинсвангер возражал: шизофрения — это специфический модус бытия-в-мире, и если мы достаточно глубоко проанализируем структуры этого модуса, мы сможем её понять. Но не как отдельные симптомы, а как целостную жизненную форму.
Обе позиции — содержат зерно истины. Обе — остаются живыми в сегодняшней психиатрии.
Чем же феноменологическая школа ценна нам сегодня, в эпоху томографии, психофармакологии и больших данных?
Главное — она оставила психиатрии искусство слушать.
В современной медицине, всё больше построенной на короткой консультации, стандартных вопросниках, быстрой постановке диагноза по МКБ или DSM, есть большая опасность. Опасность превратить психиатра в оператора, который расставляет галочки в клинических формулярах, не вслушиваясь в конкретный, единичный, странный опыт человека перед ним.
Феноменологическая традиция напоминает нам: пациент — не совокупность симптомов. Пациент — это человек, переживающий мир по-своему. Этот его уникальный способ переживания — сам по себе клинически значим. Если врач не слушает, врач не видит болезнь. Он видит только то, что отметил в опросниках.
Каждый раз, когда современный психиатр в беседе с пациентом задаёт вопросы не из стандартной клинической шкалы, а из живого интереса: «А как это для вас?», «Опишите, пожалуйста, что вы чувствуете в этот момент?», «А время течёт для вас обычно или как-то иначе?», — он работает в традиции, заложенной Ясперсом, Минковским и Бинсвангером.
В этом смысле феноменологическое наследие живёт. Не как отдельная школа, а как совесть психиатрии. Как напоминание о том, что за клиническими категориями стоят живые, переживающие люди.
Но и здесь — как с Фрейдом, как с Юнгом — надо сказать чётко. Феноменологическая школа не решила задачу лечения шизофрении. Ни Ясперс, ни Минковский, ни Бинсвангер не разработали метод, который бы давал терапевтические результаты, сопоставимые с антипсихотическими препаратами. Их вклад — в понимании, а не в лечении.
И здесь я хочу сделать одно очень важное замечание, возвращающееся к главной теме этой книги.
Феноменологический подход — это серьёзная академическая дисциплина, требующая многолетнего философского и клинического образования. Когда Бинсвангер анализировал случаи «Эллен Вест» или «Лолы Фосс», он опирался на глубокое знание работ Хайдеггера, Гуссерля, Шелера и Бергсона. Он читал философию в оригинале, писал и редактировал свои работы годами.
Это — не современные коммерческие «экзистенциальные психотерапевты», прочитавшие пару переводных книг и ведущие платные мастер-классы «по Хайдеггеру для бизнеса».
Это — не эзотерические «расстановщики», которые время от времени поминают Бинсвангера как своего предшественника.
Это — не школы, где слово «экзистенциальный» служит рекламной вывеской.
Нет. Всё это — подделка. И подделка опасная. Потому что за ней — настоящая история. Другая. Страшная. Та, где философия не продаётся, а спасает. Или не спасает — тогда человек платит собой.
Настоящая феноменологическая психиатрия — редкая, требующая подготовки, не очень «продаваемая». Именно поэтому в современном коммерческом пространстве её почти нет. Зато есть её имитации, которые используют слова «феноменология», «присутствие», «бытие в мире», «аутентичность» — без их философской и клинической основы.
Когда вы слышите эти слова в рекламе «терапевтического ретрита», спросите себя: знает ли ведущий, что такое epoché по Гуссерлю? Читал ли он Ясперса в оригинале или в академическом переводе? Проходил ли он клиническую подготовку? В девяти случаях из десяти ответ будет отрицательным. Перед вами — не феноменологическая традиция. Перед вами — коммерческое использование её терминологии.
Это один из самых распространённых механизмов современной пандемии безумия: заимствование языка серьёзных академических дисциплин для прикрытия методологически бессодержательных практик.
Таким образом, к середине XX века психиатрия имела три мощные теоретические традиции — крепелиновскую клиническую, фрейдовско-юнгианскую глубинно-психологическую и феноменологическую философскую. Они дополняли друг друга, спорили между собой и обогащали друг друга. Вместе они составляли тот корпус идей, с которым психиатрия подошла к моменту появления первых антипсихотиков в 1950-х годах.
Но была и четвёртая традиция, которая в первой половине века ещё слабо развивалась, а к концу века стала, по существу, доминирующей в психиатрии. Это биологический подход — попытка понять шизофрению через нейрохимию, генетику, нейровизуализацию, иммунологию. Этот путь был долгим, мучительным, полным ложных надежд и тупиков. Именно о нём — о «биологическом повороте» психиатрии и его результатах на сегодняшний день — мы поговорим в следующей главе.
16 / 36
Глава 13. Биологические теории: в поисках ключа к мозгу
В 1952 году во Франции произошло событие, которое впоследствии назовут одной из самых значимых вех в истории медицины. Это было событие, изменившее жизни миллионов пациентов. Но, как часто бывает в психиатрии, оно произошло случайно.
Французский анестезиолог Анри Лабори (1914–1995) отчаянно искал препарат. Ему нужно было одно — сбить послеоперационный шок у хирургических пациентов. Он тестировал вещество за веществом, пока не наткнулся на странное. Синтетическое соединение из группы фенотиазинов. В лабораторных протоколах оно значилось под безликим кодом RP-4560. И оно работало. Но не так, как ожидал Лабори. Препарат не просто седировал пациентов. Он вызывал у них то, что Лабори назвал «эйфорическим безразличием» (désintéressement euphorique). Пациенты переставали тревожиться. Переставали бояться операции. Их грудная клетка расслаблялась, дыхание выравнивалось, плечи опускались. Они становились странно спокойными — но оставались в сознании.
Лабори подумал: а не может ли это быть полезно психиатрии?
Он рассказал об этом коллегам. Двое парижских психиатров — Жан Деле (Jean Delay, 1907–1987) и Пьер Деникер (Pierre Deniker, 1917–1998), работавшие в больнице Сент-Анн, — заинтересовались. Они взяли несколько ампул хлорпромазина (chlorpromazine), который вскоре будет выпущен под торговым названием Ларгактил (Largactil), и начали давать его своим пациентам с психотическими расстройствами.
Результат был ошеломляющим.
Пациенты с острой шизофренией, которые до того бились в стенах, кричали часами и переживали мучительные галлюцинации, начинали успокаиваться. Не просто засыпать от седации, а возвращаться — хотя бы частично — к контакту с реальностью. Бред отступал, галлюцинации теряли остроту, а эмоциональное напряжение спадало.
Деле и Деникер опубликовали свои результаты в 1952 году в журнале «Annales Medico-Psychologiques». В 1954-м хлорпромазин вышел на американский рынок под торговой маркой Thorazine. В 1954-м — на британский. К концу десятилетия он применялся во всех развитых странах мира.
Это был первый антипсихотик. Первое средство в истории медицины, которое реально — а не мнимо, не плацебо, не ритуально — облегчало симптомы шизофрении.
С появлением хлорпромазина в психиатрии началась новая эра. Эра, в которой больница перестала быть только местом изоляции. Но как крошечная молекула смогла взломать многометровые стены? В 1950-е годы американские и европейские психиатрические больницы держали под замком несколько сотен тысяч хронических пациентов. Застывшие тела. Пустые взгляды. Многие лежали там десятилетиями, намертво прикованные к холодным койкам. Затем пришли антипсихотики. И всё изменилось. Число пациентов в больницах пошло на спад. Этот процесс назвали деинституционализацией. Тридцать лет — и большинства «змеиных ям» больше не существовало. Помощь переместилась в амбулаторную сферу.
Но хлорпромазин дал не только клинический эффект. Он дал и научный вопрос: почему он работает?
Фармакологи начали изучать механизм действия. И постепенно, в течение 1960-х — 1970-х годов, пришли к важному выводу: хлорпромазин блокирует рецепторы дофамина в мозге. Дофамин — нейромедиатор, участвующий во многих функциях, включая моторику, эмоциональную регуляцию и систему вознаграждения. Хлорпромазин особенно сильно блокировал рецепторы типа D2 в подкорковых структурах мозга.
Из этого родилась первая серьёзная биологическая теория шизофрении — дофаминовая гипотеза. В её классической формулировке, предложенной в 1960–1970-е годы, она звучала так: шизофрения — это состояние избыточной дофаминергической активности в определённых отделах мозга. Если понизить активность дофамина, блокируя его рецепторы, симптомы ослабнут.
Эту гипотезу подкрепляли два наблюдения. Во-первых, лекарства, которые усиливают дофаминергическую передачу — амфетамины, кокаин, L-DOPA (применяемая при болезни Паркинсона) — в больших дозах могут вызывать психотические состояния, схожие с шизофреническими. Во-вторых, все антипсихотики, эффективные в те годы — от хлорпромазина до галоперидола — блокировали D2-рецепторы. Корреляция между эффективностью препарата и силой блокады D2 была очень высокой.
В течение нескольких десятилетий дофаминовая гипотеза доминировала в биологической психиатрии. Она казалась элегантной. Она казалась перспективной. Она обещала, что когда-нибудь, с более точным знанием о дофаминергических системах мозга, мы научимся лечить шизофрению рационально, а не эмпирически.
Но прошло полвека. И картина оказалась значительно сложнее.
Первая проблема: антипсихотики блокируют дофамин почти мгновенно, но клинический эффект развивается через недели. Если бы шизофрения полностью сводилась к избытку дофамина, симптомы должны были бы ослабевать сразу после блокировки рецепторов. Однако они не ослабевают. Следовательно, дофамин — не вся картина.
Вторая проблема: антипсихотики хорошо снимают «позитивные» симптомы — галлюцинации, бред, дезорганизованное поведение. Однако они плохо справляются с «негативными» симптомами — апатией, эмоциональной уплощённостью, социальной отгороженностью, утратой интересов. Кроме того, они недостаточно эффективны при когнитивных нарушениях — расстройствах внимания, рабочей памяти, исполнительных функций, которые сегодня считаются одной из ключевых особенностей шизофрении.
Это значит: блокада дофамина снимает «верхушку» клинической картины, но не затрагивает её фундамента.
Третья проблема. Учёные взяли ПЭТ — позитронно-эмиссионную томографию — и заглянули прямо в живой мозг. 2000-е. 2010-е. Годы кропотливых сканов. И вот — удар. У пациентов с шизофренией в стриатуме действительно бушует дофамин: его синтез и выброс отчаянно повышены. Гипотеза подтверждена? Победа? Не тут-то было. Тот же мозг, те же пациенты — но взгляд сдвигается в префронтальную кору. И там всё наоборот. Дофаминергическая активность безжалостно снижается. Как такое возможно? Один нейромедиатор — и две абсолютно противоположные реальности в одной голове. Это разрушает привычную логику. Никакого простого «много дофамина везде». Перед нами распад, хаос, дисбаланс между разными зонами мозга. И загадка лишь обрастает новым мраком.
Современная формулировка дофаминовой гипотезы (так называемая «третья версия», предложенная Howes и Kapur в 2009 году) учитывает эту сложность. Она показывает, что различные факторы риска сходятся в регионально-специфической дисрегуляции дофаминергической системы, и называет эту дисрегуляцию «конечным общим путём», ведущим к психозу, — как основной механизм психоза, но не как единственную причину болезни.
Второй крупный кандидат в биологические теории — глутамат.
Глутамат — главный возбуждающий нейромедиатор мозга. Наблюдение, заставившее учёных содрогнуться, было простым и драматическим. Кетамин и фенциклидин (PCP) — диссоциативные анестетики, полностью блокирующие NMDA-рецепторы глутамата, — способны вызывать у здоровых людей состояния, пугающе неотличимые от шизофрении. Но как? Почему именно блокировка рецептора порождает безумие? Амфетаминовый психоз воспроизводил лишь позитивные симптомы — бред, галлюцинации. А вот кетаминовые психозы обрушивали всё: и негативные, и когнитивные компоненты. Здоровые добровольцы на кетамине замирали в ледяной деперсонализации. Они чувствовали эмоциональную отстранённость, словно их души покинули тела. Их накрывало расстройство мышления. Почти как настоящие шизофреники. Брешь в глутаматной системе — и разум распадается изнутри.
Отсюда глутаматная гипотеза шизофрении: центральная проблема не в избытке дофамина, а в гипофункции NMDA-рецепторов. Дофаминергические нарушения, по этой гипотезе, — вторичны и возникают как следствие глутаматергической дисфункции.
У этой гипотезы — железобетонные основания. Она раскрывает то, что дофаминовая теория бессильна объяснить. Нейровизуализация. Генетика. Биохимия. Данные бьют в одну точку: глутамат играет свою роль.
Но вот загадка. Где лекарство?
Его нет. Препаратов, способных надёжно усмирить разбалансированную глутаматергическую передачу и разорвать цепь шизофрении, до сих пор не существует. Научный тупик?
Казалось, спасение близко. В клинические испытания один за другим вступали многообещающие соединения: глицин, D-серин, агонисты метаботропных глутаматных рецепторов. Учёные ждали прорыва. Больные ждали чуда.
Но финал оказался обманчив. Результаты оглушили разочарованием. В лучшем случае — умеренные. Никакого исцеления. Тайна глутамата по-прежнему заперта.
Интересный современный препарат — люматеперон (lumateperone, торговая марка Caplyta), одобренный FDA в 2019 году. Он действует одновременно на дофаминергические, серотонинергические и глутаматергические системы. Но и он не является революцией, только одним из нескольких препаратов нового поколения.
Третий фронт биологических исследований — генетика.
Шизофрения — высоконаследственное заболевание. Если один из однояйцевых близнецов болен, вероятность болезни у второго составляет около 40–50 процентов. Если близнецы разнояйцевые — около 15 процентов. Это гораздо выше, чем в общей популяции (около 1 процента). Такая высокая наследуемость (около 80% по данным исследований близнецов) прямо указывает на то, что генетика играет важную роль.
Долгое время искали «ген шизофрении» — одну или несколько мутаций, объясняющих болезнь. Ожидания были высокими. Результаты оказались разочаровывающими. Ни одного «гена шизофрении» не нашли. Вместо этого с развитием полногеномных ассоциативных исследований (GWAS) с 2000-х годов обнаружилась совсем другая картина.
Шизофрения — полигенное заболевание. Сотни, возможно, тысячи разных генов причастны к её риску. И каждый вносит лишь крошечный, почти незаметный вклад. Кто они — эти молекулярные заговорщики? На 2022 год идентифицировано более 250 локусов в геноме, статистически связанных с риском шизофрении. Более 250 тайных укрытий. Но что они делают? Они задействованы в самых разных процессах: нейротрансмиссия, иммунная функция, регуляция экспрессии генов, синаптическая пластичность, миелинизация нервных волокон. Они бьют по всему. Сигнал рушится. Защита слабеет. Код искажается. Связи рвутся. Изоляция ослабевает. Болезнь собирает этот пазл по частям.
Это значит, что шизофрения — не «поломка одного гена», а комплексное нарушение, в которое вовлечены множество генетических факторов и их взаимодействие со средой. Примерно то же самое мы наблюдаем при диабете второго типа или сердечно-сосудистых заболеваниях. Это не биология «одной причины», а биология «многих маленьких вкладов».
Это принципиально для понимания современной ситуации. Поиск «биологического маркера шизофрении», который можно было бы определить анализом крови, — пока остаётся безуспешным. Генетический профиль риска — да, можно оценить; но он не ставит диагноз. Он только говорит о повышенной предрасположенности.
Четвёртый фронт — нейроразвитие.
Одна из самых влиятельных современных теорий — нейроразвитийная гипотеза шизофрении (neurodevelopmental hypothesis), в наиболее полной форме сформулированная американским психиатром Дэниелом Вайнбергером (Daniel Weinberger) в 1987 году.
Суть в следующем. Шизофрения — это не «поломка мозга», возникающая в подростковом или юношеском возрасте, когда появляются первые клинические симптомы. Это — результат нарушений в развитии мозга, которые произошли гораздо раньше, во внутриутробном периоде или в раннем детстве. Эти нарушения остаются «немыми» в течение многих лет. Они проявляют себя, когда мозг проходит через критические периоды развития — особенно в период синаптического «прореживания» в подростковом и юношеском возрасте, когда мозг активно избавляется от лишних нейронных связей. Если структура связей была нарушена изначально, этот процесс прореживания может усугубить нарушения и привести к клинической манифестации шизофрении.
Эта гипотеза подкрепляется многими линиями данных. Эпидемиологические исследования показывают, что у пациентов с шизофренией чаще, чем в общей популяции, встречаются факторы риска, связанные с внутриутробным и ранним развитием: материнские инфекции во время беременности, осложнения родов, гипоксия, недостаточный вес при рождении. Нейровизуализация выявляет определённые структурные аномалии в мозге пациентов — расширенные желудочки, уменьшение объёма серого вещества, — которые, по всей видимости, присутствуют уже в начале болезни и не являются её следствием. Когнитивные исследования показывают, что многие пациенты ещё в детстве, за годы до первого психотического эпизода, демонстрировали лёгкие отклонения в школьной успеваемости, моторной координации и социальном поведении.
Это взгляд, ломающий привычную логику. Шизофрения — не острая катастрофа? Не внезапный удар грома, рассекающий рассудок? Оказывается, нет. Это результат долгого, скрытого процесса. Тления. И у этого открытия есть очевидное клиническое применение. Подход «раннего вмешательства» — early intervention. Сегодня это золотой стандарт в европейских системах здравоохранения. Суть проста и безжалостна: найти тех, у кого проявились продромальные симптомы. Выявить людей ещё до того, как грянет первый полный психотический эпизод. Поймать рассудок за шаг до пропасти. И оказать им специализированную помощь.
Пятый фронт — иммунологическая и инфекционная гипотеза.
Это более новая и пока менее устоявшаяся линия исследований. Её ключевые наблюдения:
Материнские инфекции во время беременности — особенно в первом и втором триместре — повышают риск шизофрении у потомства. Это касается и гриппа, и токсоплазмоза, и некоторых других инфекций. Механизм, предположительно, заключается в материнской иммунной активации, которая через цитокины влияет на развивающийся мозг плода.
В мозге пациентов с шизофренией обнаружены признаки хронического нейровоспаления — повышенная активация микроглии (иммунных клеток мозга), повышенные уровни провоспалительных цитокинов в крови и в спинномозговой жидкости.
Некоторые гены риска шизофрении — например, в области главного комплекса гистосовместимости (MHC) на хромосоме 6 — связаны с иммунной функцией.
Эти данные породили иммунную (иммуновоспалительную) гипотезу шизофрении. Есть даже небольшие исследования, пробовавшие применять противовоспалительные препараты в качестве адъювантного лечения — аспирин, целекоксиб, миноциклин — с неоднозначными, но обнадеживающими результатами.
Правда, нужно честно сказать: иммунная гипотеза сейчас ещё не доказана как терапевтически значимая. Она — интересное направление, но не готовая истина.
Что же мы имеем в итоге, после семидесяти лет интенсивных биологических исследований?
У нас есть много частичных моделей: дофаминовая, глутаматная, связанная с нейроразвитием, генетическая, иммунная, модель окислительного стресса, модель нарушений миелинизации. Каждая из них объясняет часть картины. Ни одна не объясняет всей. Синтеза, который бы свёл все эти данные в одну целостную биологическую модель шизофрении, на сегодняшний день не существует.
У нас есть антипсихотики, которые эффективно снимают позитивные симптомы у большинства пациентов, но плохо справляются с негативными и когнитивными. У нас есть антипсихотики второй и третьей волн (клозапин, рисперидон, оланзапин, кветиапин, арипипразол, люматеперон), которые имеют разные профили эффективности и побочных эффектов, но (за исключением клозапина в резистентных случаях) не радикально лучше первого — хлорпромазина. У нас есть психосоциальные интервенции, которые дополняют медикаментозное лечение и улучшают долгосрочные исходы.
Это честный научный итог. Шизофрения остаётся одной из самых трудных проблем современной медицины. Её сложно понять, сложно предсказать, сложно полностью вылечить. Но с ней можно работать. Большинство пациентов при адекватном лечении и поддержке могут жить достаточно функциональной жизнью.
И здесь я хочу сказать нечто важное — нечто, что красной нитью проходит через всю эту книгу.
Ни одна серьёзная биологическая гипотеза шизофрении не обещает чуда. Запомните это. Ни дофаминовая, ни глутаматная, ни генетическая, ни нейроразвитийная.
Все они говорят одно и то же — но говорят это шёпотом, потому что правда не звучит как сенсация.
Болезнь сложная. Многофакторная. Её биологические основы мы понимаем лишь частично.
Вот что делают настоящие учёные. Они публикуют данные в рецензируемых журналах. Они сами указывают ограничения своих моделей — первыми, до того как это сделают критики. Они следят за научной литературой. Они постоянно пересматривают свои позиции.
Спросите себя: зачем? Зачем человек, нашедший «истину», добровольно признаёт её неполноту?
Ответ прост: потому что он ищет истину, а не власть над ней.
А теперь сравните это с любым продавцом «уникального метода», который обещает за одну сессию разрешить проблему, имеющую генетические, внутриутробные, нейрохимические и психосоциальные корни.
Разница — астрономическая. С одной стороны — люди, посвятившие десятилетия изучению сложнейшей биологической системы, и с трудом собирающие по крохам знание. С другой стороны — люди, за один уикенд «сертифицированные» как «мастера метода» и готовые продавать услуги.
Когда вы слышите от кого-то, что «современная психиатрия ничего не знает о причинах шизофрении, а вот мой метод эту проблему понял», — знайте: второе утверждение — ложь. Не потому, что говорящий — злой. А потому, что он просто не знает, насколько на самом деле сложна биология мозга и насколько долго и честно её исследует настоящая наука.
Психиатрия как наука знает о шизофрении много. Гораздо больше, чем мы часто думаем. И она знает границы своего знания — что является знаком взрослой научной дисциплины, а не её слабости.
Биологическая психиатрия замерла на пороге. Сейчас. Сегодня. Впереди — прорыв. Четыре технологии рушат стену неведения. Одноклеточная геномика. Коннектомные исследования. Оптогенетика. CRISPR. Они дают то, что ещё вчера казалось фантастикой: мозг обнажает свои тайны на самых тонких, неуловимых уровнях. Что ждёт нас в ближайшие десятилетия? Лекарства, принципиально превосходящие современные антипсихотики — устаревшие, грубые, слепые. Но это лишь начало. Сможем ли мы предсказывать риск развития шизофрении? Да. С достаточной точностью, чтобы вторгаться в продромальный период — перехватывать болезнь до того, как она пустит корни в сознании. И последний удар: мы найдем биомаркеры. Они позволят разрезать шизофрению на подтипы. Дифференцировать. Увидеть каждого пациента отдельно. И назначить индивидуализированную терапию — не вслепую, а точно в цель.
Это — наука в движении. Она не завершена. Но она движется вперёд — честно, методично, с ошибками и исправлениями.
Следующая глава распахнёт дверь в иное измерение шизофрении. Системные подходы. Они не сканируют мозг изолированного пациента — они находят вирус в самой ткани связей. Семья. Социальный контекст. Лабиринт взаимодействий, где психика спотыкается и рушится.
Теория двойной связки Грегори Бейтсона. Семейная терапия. Коммуникативные модели.
Эти школы не предложат вам таблетку. У них нет химического скальпеля. Но они предлагают нечто иное — взгляд, который бьёт точно в слепое пятно. Взгляд, способный в критической ситуации стать терапевтическим спасением.
17 / 36
Глава 14. Бейтсон и двойная связка: когда семья становится полем битвы
В осенний день 1954 года в палате одного из ветеранских госпиталей Пало-Альто, штат Калифорния, сидел ветеран Второй мировой войны. Ему был поставлен диагноз «шизофрения». Он произнёс странную фразу, на которую не ответил бы никто, кто не знаком с его историей: «Судья неодобрительно».
Рядом сидел английский антрополог — человек, по профессии не имевший никакого отношения к психиатрии, но по складу ума видевший больше, чем большинство врачей того времени. Его звали Грегори Бейтсон (Gregory Bateson, 1904–1980). Услышав фразу пациента, он не счёл её нонсенсом, как сделал бы любой обычный врач в этой клинике. Он ответил с полной серьёзностью:
«Вам нужен адвокат».
Это была не шутка. Это был ход, который сделал пациента собеседником, а не объектом диагноза. Это был момент, когда в психиатрическую культуру XX века вошла новая идея: возможно, то, что мы называем шизофреническим бредом, — это не отсутствие смысла, а смысл, которого мы не умеем читать.
Бейтсон был фигурой необычной. Английский антрополог, сын известного генетика Уильяма Бейтсона, который ввёл в научный обиход само слово «генетика». Грегори изучал племена Новой Гвинеи и Бали, вёл экспедиции с Маргарет Мид — на короткое время ставшей его женой. Участвовал в знаменитых Мейси-конференциях середины 1940-х годов, где рождалась новая наука — кибернетика. Он был одним из основателей этой науки наряду с Норбертом Винером и Клодом Шенноном.
1949 год. Бейтсон переступает порог ветеранского госпиталя в Пало-Альто. Задание — исследовать шизофреников. Сухое слово. Казенный ярлык. Но что скрывается за ним на самом деле?
Вспышки немотивированной агрессии, от которых стынет кровь. Галлюцинации, паутиной опутавшие разум. Бред преследования, сжимающий горло. Эмоциональные «замораживания» — живые люди, превращенные в лёд.
Это ветераны Второй мировой. Они вернулись с фронта. Но фронт не отпустил их — он застрял в мышцах, в клетках, в дрожащих руках.
Их поведение называли странным. Самих их — шизофрениками. Диагноз ставили массово, штамповали, не задумываясь. Почему? Потому что другого слова просто не было.
Понятия «посттравматическое стрессовое расстройство» ещё не существовало.
Оно появится только в 1980 году — с выходом DSM-III. Тридцать один год спустя.
Тридцать один год... Тридцать один год врачи называли шизофренией то, что было войной, навсегда застрявшей в человеке.
Бейтсон не был психиатром. Он не лечил. Он смотрел и слушал. И обратил внимание на один факт, который ускользал от врачей: странные высказывания пациентов часто имели смысл — если знать контекст их жизни. Это не бессмыслица. Это — адаптация к невозможной ситуации.
Так зародилась одна из самых влиятельных — и самых спорных — теорий шизофрении XX века.
В 1952 году Бейтсон получил грант Фонда Рокфеллера на изучение парадоксов коммуникации. Он собрал вокруг себя команду: молодого психиатра Дональда Джексона (Don D. Jackson), инженера-антрополога Джона Уикленда (John Weakland) и психолога Джея Хейли (Jay Haley). Работа велась в Пало-Альто, и впоследствии эту группу назовут «школой Пало-Альто». Она станет одной из колыбелей семейной терапии.
1956 год. Журнал, которого ещё нет в библиотеках — он только что основан. Behavioral Science. И в четвёртом номере первого тома — гроза.
Они нанесли удар. Совместная статья. Она взорвала устои — не метафора, а точный эффект бомбы в тихой комнате научной рутины. Название обманчиво скромное: «К теории шизофрении» — Toward a Theory of Schizophrenia. Сухая формулировка. Ни намека на разгадку.
А разгадка была.
Что, если безумие — не поломка мозга? Что, если это отчаянная попытка выжить? Задержись на этом вопросе. Он переворачивает все.
Бейтсон и его коллеги выстроили цепочку фактов. Факт за фактом — и выдвинули ошеломляющую гипотезу: шизофренические симптомы — это реакция. Не сбой. Не дефект. Реакция. На что? На систематическую невозможность правильно отвечать. Систематическую. Невозможность. Отвечать.
Представь ловушку. Тебе отправляют сообщения одновременно на двух логических уровнях. Они противоречат друг другу. Любой твой шаг — ошибка. Любое слово — промах. Ты мечешься, ищешь выход — а его нет. Разум упирается в глухую стену. И тогда он делает единственное, что ещё возможно: перестаёт быть разумом в прежнем смысле.
Эту ситуацию они назвали двойной связкой — double bind. Имя было дано. Точка отсчёта — пройдена.
Что такое двойная связка?
Представим: мать говорит сыну: «Я тебя люблю», но её тело напрягается, лицо каменеет, объятие становится деревянным. На вербальном уровне — посыл любви. На невербальном — посыл отторжения. Два сообщения на разных уровнях логики, оба исходящие от одного и того же человека, одновременно истинны — и они взаимно отменяют друг друга.
Если ребёнок ответит на вербальный посыл и попытается подойти ближе — он получит невербальный отпор. Если ответит на невербальный посыл — получит вербальное возмущение: «Как ты можешь так говорить, я же люблю тебя!»
Обе линии поведения ведут к наказанию. Выхода нет. Выразить словами, что происходит — «Мама, я замечаю, что ты говоришь одно, а делаешь другое» — тоже невозможно: ребёнок либо слишком мал, либо система запрещает ему использовать такой метаязык. Нельзя говорить о том, как мы говорим. Нельзя сомневаться в любви матери.
По Бейтсону, именно в этой ситуации — многократной, систематической, длящейся годами — у ребёнка формируется привычка. Жить в мире, где послания постоянно противоречивы. Где невозможно проверить реальность. Где самые близкие люди — одновременно и спасители, и угрозы. А затем эта привычка обобщается: весь мир становится источником вечно двусмысленных сообщений. Как вырваться из этого тупика? Вот тут-то, утверждает теория, и развиваются шизофренические симптомы. Единственный способ уйти из ловушки — в мир собственного смысла. Пусть и бредового.
Теория была революционной. Впервые за полвека после Крепелина кто-то системно описал шизофрению не как болезнь мозга, а как паттерн коммуникации. Не анатомия, а язык. Не гены, а отношения.
Теория взорвала поле. Зарождающаяся семейная психотерапия подхватила её мгновенно, как спасательный круг. На её основе выстраивали работу те, кому суждено стать легендами: Вирджиния Сатир в Пало-Альто и Сальвадор Минухин в Филадельфии. Термин «двойная связка» ворвался в обиход. Им объясняли шизофрению? Да. Но этим не ограничились. Пограничные расстройства? Психосоматика? Тревога? «Двойная связка» стала универсальным ключом. Ею отпирали всё.
У теории была тёмная изнанка. 1950-е. Начало 1960-х. Американская психиатрия содрогнулась: в её лексикон вцепился страшный термин — «шизофреногенная мать». Кто произнёс его первым? Психоаналитик Фрида Фромм-Райхман. Ещё в 1948 году. Но теория Бейтсона вдохнула в этот образ новую, хищную жизнь. Как именно творится безумие? Концепция давала леденящий ответ. Мать. Холодная. Доминирующая. Противоречивая. Не способная на живой контакт. Своими руками, своими двойными посланиями, она день за днём выламывала психику ребёнка. Сами матери лепили из собственных детей шизофреников.
Это было катастрофой для тысяч семей. Матери, чьи сыновья или дочери заболевали шизофренией, получали одновременно с диагнозом ребёнка ещё и ярлык собственной вины. Они обращались за помощью к психиатру, а возвращались с чувством: «Это я виновата. Это мои объятия были слишком холодными. Это я сломала своего ребёнка».
К середине 1970-х годов накопленные данные обнажили шокирующую истину. Связь между поведением матерей и возникновением шизофрении у детей оказалась гораздо сложнее, чем предполагалось ранее. Но главный удар пришелся по самой сути теории. Загадка разрешилась с пугающей простотой. Многие из наблюдаемых странностей в семьях пациентов вообще не были причинами болезни. Они стали её следствиями. Когда в доме появляется тяжело больной человек, коммуникация мгновенно меняется. Она становится неестественной. Все ходят на цыпочках. Затаив дыхание. Боятся скандала. Передают противоречивые сигналы — потому что не знают, как себя правильно вести. Это не вызывает шизофрению. Это — отчаянная, травмированная реакция на неё.
К концу 1970-х красивая гипотеза рухнула. «Двойная связка — прямая причина шизофрении». Звучало как формула. Работало как приговор семье.
Учёные бились над данными. Ряд за рядом — эмпирические исследования. Снова и снова. Бесполезно. Воспроизвести чёткую корреляцию между двойными связками в семье и развитием болезни не удавалось. Цифры не складывались. Графики расползались. Факты упрямо молчали.
Загадка оставалась загадкой.
К началу 1980-х даже самые преданные последователи Бейтсона опустили глаза. Пришлось признать жестокую правду: как этиологическая теория шизофрении двойная связка не работает.
Тупик?
Нет. Разоблачение. Сдвинув фокус, исследователи увидели другое. Как описание одного из паттернов дисфункциональной семейной коммуникации двойная связка работает до сих пор.
Так что же осталось от Бейтсона?
Осталось очень многое. Во-первых, весь каркас семейной психотерапии. После работ школы Пало-Альто стало невозможно думать о психическом расстройстве только как об индивидуальной патологии. Семья как система, где сбой в одном элементе меняет работу всех остальных — этот взгляд стал неотъемлемой частью современной клинической практики.
Во-вторых, принцип циркулярной причинности. Вместо линейной цепочки «причина → следствие» Бейтсон предложил рассматривать семейные взаимодействия как взаимные петли обратной связи. Если мать ругает сына, а сын из-за этого замыкается, а мать из-за этого ругает его ещё сильнее — это не история о том, «кто начал». Это петля. Разорвать её можно в любой точке.
В-третьих, понятие метакоммуникации. Мы говорим не только словами, но и тоном, мимикой, ритмом пауз. В здоровой семье люди могут комментировать собственные разговоры: «Папа, почему ты на меня так посмотрел?» В дисфункциональной семье такой комментарий запрещён. Это диагностический инструмент, которым до сих пор пользуются семейные терапевты всего мира.
И четвёртое — перелом в самом отношении к пациенту. Тот ветеран пришёл за помощью. Он говорил. Он ждал. А Бейтсон ответил: «Вам нужен адвокат». Простой фразой он перерезал невидимую нить. Что стояло за этими словами? Не равнодушие. Не отказ. Взрыв. Мгновение, когда психиатрическая культура впервые увидела в пациенте не сломанный механизм для диагностических манипуляций, но собеседника. Человека, чьи слова несут смысл. За этим хрупким мгновением уже нарастал гром. Оно запустило всё последующее движение антипсихиатрии — неудержимое, разное по форме, силе и последствиям, — раскатившееся через всю вторую половину XX века.
В 1963 году Бейтсон исчез. Просто ушёл из психиатрии. Навсегда. Почему? Справиться с пациентами оказалось невыносимо — эмоциональный прессинг раздавливал, выжимал все соки. Бейтсон сначала уехал на Виргинские острова, потом на Гавайи. Сменил травмированный разум человека на разум китов и дельфинов. Но загадка двойной связки неотступно следовала за ним. Он всматривался в бассейны — и находил тот же узор. Дельфины тоже попадали в капкан! Когда тренер награждал только новое действие, оставляя прежнее без награды, блестящее тело животного содрогалось в той же непостижимой ловушке. Ловушка везде. Она непреодолима? Нет. Бейтсон сделал ошеломляющее открытие. Двойная связка порождает не только патологию, но и творчество. Секрет — в метауровне. Если человек или дельфин способны совершить скачок, подняться над ловушкой, увидеть удушающую связку со стороны — рождается третий выход. Это и есть источник нового.
В этом — самая красивая часть наследия Бейтсона. Шизофреник попадает в двойную связку и уходит в бред. Поэт попадает в двойную связку и рождает новый смысл. Учёный попадает в двойную связку и делает открытие. Грань между ними — тоньше, чем нам кажется.
И тут возникает важный для нашей книги вопрос.
Если теория двойной связки как этиологическая гипотеза шизофрении была дискредитирована — значит ли это, что Бейтсон ошибался? И как нам, сегодняшним психиатрам, относиться к такого рода теориям?
Вот место, где проходит черта. Линия раздела, без которой рассыплется всё, что вы читаете.
Бейтсон совершил невозможное. Он выдвинул научную гипотезу. Не догадку, не мистический шёпот, не размытое пятно интуиции. Настоящую. Отлитую в жёсткие термины наблюдаемых явлений. Операционализируемую — ту, которую можно разобрать на детали и проверить каждую. Фальсифицируемую — ту, что имеет право быть опровергнутой. А значит, имеет право называться наукой.
Он и его коллеги не бросили мысль в пустоту. Они вколотили её в живую клиническую реальность. Привели иллюстрации — обнажили плоть болезни, её дыхание, её трещины. Предложили чеканные критерии. Обозначили конкретные условия. Мысль обрела тело.
И научное сообщество взялось за скальпель.
Проверка. Холодный эмпирический клинок вскрывает теорию — слой за слоем, до кости. Что выдержит? Что рухнет?
То, что не выдержало, отсечено безжалостно. Отвергнуто. То, что устояло под ударом, вошло в современную практику. Ожило. Овладело умами и телами пациентов.
Это и есть наука. Наука не в том, что она всегда права. Наука в том, что она формулирует проверяемые утверждения и готова от них отказаться, если факты говорят об обратном.
Когда современный тета-хилер заявляет, что с помощью «связи с Творцом Всего Сущего» за семь секунд можно изменить «ограничивающие убеждения» клиента и этим вылечить шизофрению — остановитесь на секунду. Перечитайте. Семь секунд. Шизофрения.
Это не гипотеза. Гипотезу можно проверить. Это не утверждение. Утверждение можно опровергнуть. Это декларация — и она защищена от любой проверки, как бронированная дверь без замка: снаружи не подступишься. Пациент не выздоровел? Значит, «убеждения глубже». Значит, «клиент не открылся». Значит, «энергия ещё не прошла». Каждый провал превращается в подтверждение. Каждый вопрос — в доказательство веры.
Никакой эксперимент не может показать, что метод не работает. Потому что у метода нет критериев работы. Ни одного.
Это — и есть водораздел между наукой и псевдонаукой. Бейтсон, даже ошибаясь в части своих гипотез, был с этой стороны водораздела. Расстановщики, регрессологи, тета-хилеры — с другой. Разница не в том, кто из них прав. Разница в том, кто готов узнать, что он не прав, и, если узнаёт, — отказаться от своей теории.
Психиатрия как наука движется вперёд именно потому, что отказывается от своих ошибок. Псевдонаука остаётся на месте — и именно поэтому кажется такой «стабильной» и «вечной». Ни одна семейная расстановка ещё ни разу не была отменена её автором. Ни одна коммерческая «авторская методика» не пересмотрена её владельцем. Никто из них ничего не узнаёт — потому что не ищет.
Это — важный вывод для тех глав, которые ждут нас впереди.
18 / 36
Глава 15. Антипсихиатрия: Лэйнг, Базалья и пределы движения
В один летний вечер 1967 года в лондонском районе Истенд, в большом ветхом доме под названием Кингсли-холл, происходила странная сцена. Молодая женщина по имени Мэри Барнс лежала на полу, завёрнутая в одеяло, окружённая несколькими мужчинами и женщинами разного возраста. Мэри была бывшей медсестрой, обратившейся за помощью с диагнозом «параноидная шизофрения». Теперь она проходила «возрождение» — так это называл её куратор. Она переживала свою болезнь как регрессию к младенческому состоянию: испражнялась на стены и размазывала экскременты. Её не принуждали, не кололи аминазином, не водили в душ и не ругали. Ей позволяли пройти через это, пока она сама не захочет вернуться.
Запомните это имя: Рональд Дэвид Лэйнг. 1927–1989. Возможно — самый знаменитый и самый противоречивый психиатр второй половины XX века.
Шотландец. Университет Глазго. Служба в британской армии. И — Тавистокская клиника в Лондоне. Жерло британской психиатрической машины, через которое он прошёл. Что вынес оттуда? Огромное обаяние. Острейший интеллект. И книгу. «Разделённое Я», The Divided Self, 1960 год.
Одна работа. Один текст. И — взрыв. Это один из самых продаваемых психиатрических текстов XX века.
Но как один текст мог стать одновременно одним из самых спорных?
Лэйнг посмотрел на шизофрению новым взглядом. До него господствовало представление, унаследованное от Крепелина: шизофрения — болезнь мозга, ведущая к деградации, непостижимая, требующая медикаментозного контроля. Пациент — объект, симптомы — нонсенс, задача врача — подавить проявления болезни.
Лэйнг предложил другое. Он сказал: давайте допустим, что шизофреник — это человек, который говорит нам нечто осмысленное, если мы научимся слышать. Его бред — не хаос, а защитная стратегия против онтологической незащищённости — глубокого, невыносимого ощущения, что сам факт твоего существования под угрозой. Его симптомы — попытка сохранить хоть какое-то «я» в мире, где «я» рассыпается.
В «Разделённом Я» Лэйнг обнажает механизм. Человек, загнанный в угол угрозой онтологической безопасности, совершает раскол. Он создаёт внешнее «ложное я» — послушную маску, отвечающую требованиям социума. А внутрь, в глухую темноту, прячет «истинное я» — нагое, уязвимое, беззащитное. Разрыв растёт. Щель становится бездной. И вот «ложное я» захватывает власть. Что происходит дальше? Психотический срыв. Больной с головой уходит в бред. Зачем? Бред — это не распад, а последний щит, отчаянно защищающий остатки истинного я.
Эта формулировка была невероятно популярна в 1960-е. Тысячи молодых людей той эпохи узнали в ней себя. «Разделённое Я» стало книгой культурного движения — наряду с «Одномерным человеком» Герберта Маркузе, «Безумием и цивилизацией» Мишеля Фуко и романами Кена Кизи. Это было время, когда казалось, что сама идея «нормальности» — репрессивная конструкция, навязанная буржуазным обществом для подавления свободы.
Но Лэйнг шёл дальше. В работах начала и середины 1960-х — вместе с Аароном Эстерсоном в книге «Здравомыслие, безумие и семья» (Sanity, Madness and the Family, 1964), с Дэвидом Купером — термин «антипсихиатрия», собственно, принадлежит не Лэйнгу, а именно Куперу (1967), — Лэйнг стал утверждать, что шизофрения не существует как болезнь. Это ярлык, который общество (прежде всего семья) наклеивает на тех, кто не вписывается. Это разумный ответ на неразумный мир. Сойти с ума в сумасшедшем мире — это, возможно, проявление здоровья.
1965 год. Лондон. Слово, которое ничего не значит для девяноста девяти процентов прохожих. Филадельфия.
Не американский город. Греческий. «Братская любовь».
Лэйнг и его коллеги берут это слово и кладут его в основание ассоциации — Филадельфийской ассоциации, не имеющей никакого отношения к Филадельфии за океаном. Странный выбор? Только на первый взгляд. Всё решает перевод.
Дальше — адрес. Кингсли-холл. Первое учреждение ассоциации в Лондоне. Не клиника. Не больница. Дом.
В этом доме живут все вместе. Пациенты. Терапевты. На равных.
Здесь нет диагнозов.
Нет лекарств.
Нет принудительного лечения.
Ни одного штампа в карте. Ни одной таблетки в руке. Ни одной запертой двери.
Пациент может свободно переживать свой психоз — как «путешествие внутрь». И рядом всегда кто-то из сотрудников. Не чтобы остановить. Не чтобы исправить. Чтобы сопровождать.
Кингсли-холл проработал пять лет. Через него прошли десятки людей. Некоторые, как Мэри Барнс, впоследствии даже написали книги о своём опыте. Кто-то, судя по отзывам, действительно вышел оттуда в лучшем состоянии, а кто-то — в худшем. Статистики не велось. Эксперимент закрыли в 1970 году под давлением соседей и властей. От самого здания остались только фотографии и легенда.
Но Лэйнг был не единственным и даже, пожалуй, не самым важным в этом движении.
Северо-восток Италии. Крошечная Гориция, приграничная с Югославией. 1961 год. Новым директором психиатрической больницы назначен Франко Базалья. В годы войны был арестован как антифашист. Доцент Падуанского университета. 1924–1980.
Что ждало его за стенами учреждения? То же самое, что видел до него любой молодой психиатр в послевоенной Европе. Но одно дело — слышать, другое — шагнуть в эту реальность самому.
Базалья вошёл в больницу.
И замер.
Клетки. Решётки. Смирительные рубашки, стягивающие чужие тела. Портативные электрошоковые аппараты, готовые прожечь мозг. И кладовые. Глухие кладовые, где в пыльной тьме лежали личные вещи. Вещи пациентов, которых давно забыли. Тех, за кем так никто и не пришёл.
Кто эти люди? Больные или узники? Где пролегает граница между лечением и насилием? Базалья смотрел на решётки — и уже знал ответ. Система была обнажена. И она была чудовищна.
Базалья сделал простой шаг. Он отменил привязывание пациентов к кроватям. Он отменил изоляцию. Он отменил клетки. Он сказал персоналу: пациент — это человек. Мы с ним работаем вместе. Не против него.
В 1964 году на конгрессе в Лондоне Базалья выступил с докладом под названием «Разрушение психиатрической больницы как места институционализации». Идея была проста и радикальна: психиатрические больницы сами являются патогенными. Они делают людей больными. Они превращают страдание в хроническое состояние. Их надо закрыть.
Базалья стал лидером движения. В Италии его окрестили «демократической психиатрией». Врачи, пациенты, их семьи, профсоюзы, политические партии — все они однажды шагнули в один ряд. К концу 1970-х это было уже не просто братство — это была массовая политическая сила, неудержимая, как лавина.
13 мая 1978 года. Рим. Парламент Италии принимает Закон 180. Закон, который навсегда войдёт в историю как «Закон Базальи».
Что же совершил этот документ? Разоблачение. Впервые в истории государства закон постановил: психиатрические больницы в Италии должны быть закрыты. Приём новых пациентов в эти заведения запрещён. Строительство новых — тоже. Никаких больше каменных мешков. Помощь отныне должна течь иными путями — через живую сеть центров психического здоровья в самом сообществе. Centri di Salute Mentale.
Италия стала первой страной в мире, закрывшей свои психиатрические больницы старого типа.
Это был триумф антипсихиатрического движения. Но история, как часто бывает, оказалась сложнее, чем ожидали её авторы.
Базалья сам умер в 1980 году, всего через два года после принятия закона. Ему было пятьдесят шесть. Он не дожил до того, чтобы увидеть, что случится с его реформой.
А потом закон столкнулся с реальностью. Принять закон о закрытии больниц — одно. Построить работающую сеть центров помощи в сообществе — совсем другое. В многих регионах Италии денег на центры не хватило. Персонал оказался недостаточно обученным. Координация была хаотичной. Тысячи пациентов, выписанных из бывших психиатрических больниц, оказались на улице. В тюрьмах. В частных приютах сомнительного качества. Родственники, получившие обратно своих тяжело больных близких, часто не знали, что с ними делать. И тогда появилось явление, которое итальянцы назвали il rito della porta girevole — «ритуал вращающейся двери». Пациент попадает в острое отделение. Его выводят. Возвращают семье. Наступает срыв. Снова острое отделение. Снова выводят. Снова семья. Снова срыв. Дверь вращается.
В 2020 году в журнале European Journal of Public Health было опубликовано квазиэкспериментальное исследование, показавшее, что введение Закона 180 связано со статистически значимым увеличением уровня самоубийств в Италии в последующие годы. Это не доказывает, что закон был ошибкой, но показывает, что реальные последствия реформы оказались далеки от идеализированных ожиданий её авторов.
Мораль проста. Закрыть плохое — не значит построить хорошее. Отменить институцию — не значит автоматически обеспечить её более человечную альтернативу. Если у государства есть воля и деньги на создание реальной сети помощи в сообществе — реформа Базальи работает. Если нет — она превращается в выписку больных из одного учреждения в никуда. В Италии это удалось в одних регионах (прежде всего в Триесте, где Базалья проработал последние годы) и не удалось в других. Сегодня итальянский опыт изучают психиатры всего мира — и как успех, и как предостережение.
А что случилось с Лэйнгом?
Лэйнг — наверное, один из самых трагических персонажей этой книги.
К концу 1960-х он был суперзвездой. Он ездил с лекциями по всему миру. Его книги продавались миллионами. Он дружил с рок-звёздами, актёрами, философами, экспериментировал с психоделиками и много пил. Он всё меньше занимался клинической работой и всё больше — своим образом и голосом в культуре.
К середине 1970-х всё вокруг начало рушиться. Друзья и коллеги отворачивались один за другим. Супружеская жизнь рассыпалась в прах. Собственный сын, Адриан, впоследствии обнажил рану: он написал открытую и жёсткую биографию об отце. Алкоголь лился рекой. В 1987 году ударил новый кошмар: после разбирательства Генерального медицинского совета (General Medical Council) Лэйнг был вынужден вычеркнуть своё имя из медицинского реестра. Практика закончилась. Депрессия сжала горло. А потом — 1989 год. Южная Франция. Теннисный корт. Лэйнг внезапно падает. Инфаркт. Ему был шестьдесят один год.
Его наследие — минное поле. На одном краю — «Разделённое Я». Книга, потрясшая XX век. Она впервые осмелилась произнести: внутренний мир шизофреника — не хаос. Не нонсенс. В нём есть смысл. Это был переворот. Фундамент новой клинической культуры.
Но дальше — трещина. Он заявил: шизофрении не существует. Только ярлык — инструмент семейной и социальной политики. Галлюцинации, бред — не симптомы, а «путешествия души». Им не нужно мешать. Им надо дать совершиться.
Стоп. Что?
Нейробиология. Генетика. Нейровизуализация. Три науки. Три независимых источника. Терабайты данных. Всё это сходится в одной точке: шизофрения имеет биологическую основу. Отрицать её — значит отрицать очевидное. Его поздние утверждения были неверными тогда. Они остаются неверными сейчас.
Самое болезненное — истории людей, которые из-за идей Лэйнга лишились лечения. Родители в 1970-е читали его книги, отказывались от психиатрии, воздерживались от аминазина, давали своим детям «пройти через это», как советовал Лэйнг. Часть этих детей пережила психоз и возвращалась. Часть — не возвращалась. Часть — покончила с собой. Часть — провела остаток жизни в хроническом состоянии, хотя его можно было предотвратить своевременным лечением.
Так что же нам взять у антипсихиатрии и что отвергнуть?
Взять нужно вот что.
Первое — обязательное уважение к пациенту как к человеку. Его симптомы — не нонсенс, они несут смысл. С ним нужно разговаривать, его нужно слышать, его страдания нужно признавать. Этот принцип Лэйнга, укрепившийся в 1962 году после встречи с Бейтсоном в Пало-Альто, навсегда изменил клиническую культуру в лучшую сторону.
Второе. Внимание к социальному и семейному контексту. Пациент не живёт в вакууме. То, как с ним обращается семья, как его воспринимает общество, как институция его содержит, — всё это влияет на течение болезни. Базалья показал, что сама институция может быть патогенной, — и это неопровержимый урок.
Третье. Право пациента на достоинство. Закон Базальи вернул итальянским пациентам гражданские права, которых они были лишены десятилетиями. Это — необратимое моральное достижение. Сегодня такие же права закреплены в Конвенции ООН о правах инвалидов (2006 год) и в законодательстве большинства развитых стран.
Отвергнуть нужно тоже важное.
Первое. Утверждение, что шизофрении не существует. Это — идеологический тезис, не выдерживающий проверки эмпирическими данными. Шизофрения существует. Она имеет биологическую основу. Она требует специфического лечения. Отрицание её существования вредит больным, а не помогает.
Второе. Романтизация психоза. Психоз — это не «путешествие души». Это — страдание. Мучительное. Разрушительное. Иногда — смертельно опасное. Не дать человеку антипсихотик в острой фазе, потому что «это его духовный путь», — это форма насилия над его страданием.
Третье. Осуждение медикаментозной терапии как таковой. Современные нейролептики — далеко не идеальное лечение: у них много побочных эффектов, они не всегда работают, против многих симптомов они бессильны. Но для большинства пациентов в острой фазе психоза они спасают жизнь — в буквальном смысле. Отказ от них по идеологическим соображениям — преступление перед пациентом.
И здесь — ещё одна важная мысль для всей этой книги.
Антипсихиатрия, при всех своих ошибках, была научным движением. Её авторы читали, писали, публиковались, спорили, ошибались, исправлялись. Лэйнг к концу жизни признавал многое из того, что говорил в молодости, преувеличением. Базалья постоянно подчёркивал, что его реформа — не конец, а начало долгого пути. Это — внутри научной дискуссии.
Когда сегодняшний саентолог или тета-хилер берёт эти идеи из контекста, вырывает несколько цитат — «шизофрении нет», «психиатрия создаёт больных», «лекарства — это яд» — и пускает их в социальные сети, он делает две вещи одновременно. Он фальсифицирует аргументы Лэйнга и Базальи, превращая нюансированные научные споры в упрощённые лозунги. И он использует авторитет этих имён, чтобы продать собственные услуги за деньги.
Лэйнг не продавал сертификатов «Лэйнговский расстановщик». Базалья не брал денег за «тренинг деинституционализации». Они были врачами. Они ошибались, но они искали. Они жили своей работой и часто разрушали себя ей. Это отличает их от современных «духовных учителей», которые ссылаются на их имена ради собственной выгоды.
Антипсихиатрия — часть истории научной психиатрии. Современные «целители», использующие её язык, — не её продолжение, а её пародия.
19 / 36
Глава 16. Биопсихосоциальная модель: попытка собрать мозаику
К середине 1970-х годов психиатрия оказалась в странном положении. С одной стороны, она располагала невероятным арсеналом: хлорпромазин и его последователи изменили судьбу миллионов пациентов; литий предотвращал циклические срывы биполярного расстройства; трициклические антидепрессанты снимали тяжёлую депрессию. С другой стороны, никогда раньше границы самой дисциплины не были так размыты.
Внутри психиатрии сходились в смертельной схватке несколько несовместимых парадигм. Какая из них владела истиной?
Биологическая школа наносила удар первой. Психическая болезнь — это болезнь мозга. Найдите сбойный нейромедиатор. Дайте лекарство. Всё остальное — лирика.
Психоаналитики перехватывали с другого фланга. Болезнь — это конфликт бессознательного. Расскажите свою историю на кушетке. Прошлое разрешится.
Антипсихиатрия била наотмашь. Никакой болезни нет! Есть лишь социальный ярлык. И его клеит репрессивное общество на тех, кто ему мешает.
Бихевиористы входили последними. Забудьте про мозг. Выбросьте подсознание. Давайте просто переучим поведение.
Четыре картины безумия. Четыре способа сломать человека — или исцелить. Кто из них прав?
Каждая из этих школ занимала свою кафедру, свои журналы, свои конгрессы. Студент-медик, выбравший психиатрию, должен был фактически принадлежать одной из них — и видеть в остальных противников.
Пациенту от этого было скверно. Если он попадал к биологу — ему давали лекарство и говорили: «Ваши отношения с матерью — не моя специальность». Если он попадал к аналитику — его слушали пятьдесят минут три раза в неделю, но не снимали галлюцинаций. Если он попадал к бихевиористу — его обучали не показывать симптомы, но не спрашивали, что он чувствует. Целого человека не видел никто.
В этот момент голос прозвучал из неожиданного места. Говорил не «чистый» психиатр, а терапевт-интернист из Рочестерского университета — врач, позднее прошедший психоаналитическую подготовку.
Джордж Либман Энгель (George Libman Engel, 1913–1999) был врачом необычной биографии. Он получил медицинское образование в Джонс-Хопкинсе, специализировался в патологии, терапии, а затем в психоанализе. В сорок с лишним лет он заинтересовался тем, как психическое состояние пациента влияет на течение соматических болезней. Он изучал язвенный колит, психогенную боль, сердечно-сосудистые нарушения. Он видел, что одна и та же биологическая патология может протекать у разных людей по-разному — и что причины этой разницы лежат в психике и социальной ситуации.
В 1977 году Энгель опубликовал в журнале Science статью объёмом восемь страниц под названием «Потребность в новой медицинской модели: вызов биомедицине» (The Need for a New Medical Model: A Challenge for Biomedicine). Эту статью сегодня цитируют десятки тысяч раз. Она — одна из самых влиятельных медицинских публикаций XX века.
Энгель писал так. Современная медицина, утверждал он, опирается на биомедицинскую модель. Эта модель сводит болезнь к дефектам на биологическом уровне: гены, биохимия, анатомия, физиология. Она невероятно успешна в области инфекций, травм, хирургии, многих соматических заболеваний. Но у неё есть слепые зоны.
Она не учитывает человека, который болен. Она не учитывает его личные переживания болезни. Она не учитывает, как социальное окружение — семья, работа, культура, доступ к ресурсам — влияет на возникновение и течение болезни. Она не учитывает, что сама система здравоохранения — это не только биологическая конструкция, но и социальная.
Для ряда заболеваний, — продолжал Энгель, — этот разрыв особенно критичен. Диабет, например: компенсация сахара зависит не только от инсулина, но и от того, как человек питается, насколько он соблюдает режим, какую поддержку оказывает ему семья и насколько доступны лекарства. Конечно, это касается и шизофрении. Биология шизофрении существует, но её течение, рецидивы, прогноз и качество жизни — это уже не только биология.
Энгель предложил модель, которую назвал биопсихосоциальной. По этой модели, болезнь — это результат взаимодействия трёх уровней факторов:
— Биологических (гены, нейрохимия мозга, эндокринная система, состояние иммунитета, физиологические особенности).
— Психологических (личностные черты, когнитивные стили, стратегии совладания, прошлые травмы, ресурсы психики).
— Социальных (семейное окружение, профессиональная среда, культура, доступ к медицине, экономическая ситуация, уровень стигмы).
Три уровня: биологический, психологический, социальный. Они не лежат друг на друге слоями. Они переплетены, как кровеносные сосуды. Дёрни за один — задрожат все.
Смотрите. Социальный уровень. Человек теряет работу. Что происходит дальше? Психологический уровень отвечает депрессией. А биологический? Кортизол меняет уровень. Иммунитет меняет работу. Потеря работы — и вот уже тело перестраивается. Молча. Без спроса.
И это не улица с односторонним движением. Разворот. Начали антипсихотическую терапию. Биологический уровень. Способность к общению восстанавливается — психологический уровень. Человек возвращается на работу. Социальный уровень.
Три уровня. Один удар. Три волны.
Статья Энгеля в 1977 году произвела эффект разрешения.
Психиатры, уставшие от внутренней гражданской войны между школами, получили концептуальный язык, который не отменял ни одну из них, а интегрировал их. Биолог мог продолжать заниматься нейромедиаторами, психотерапевт — слушать пациента, а социальный работник — помогать с жильём и трудоустройством. Все они делали одно общее дело — помогали пациенту, видя его как целое.
Модель быстро стала ортодоксальной. К 1980-м она вошла во все программы обучения психиатров, во все учебники, во все рекомендации профессиональных ассоциаций. Американская психиатрическая ассоциация принципиально реформировала свою классификацию — с DSM-III в 1980 году психиатрия впервые получила более или менее строгие операциональные критерии для диагнозов, не привязанные ни к одной школе. Это была прямая реализация биопсихосоциального идеала: диагноз должен быть таким, чтобы его одинаково ставили биолог и психоаналитик, глядя на одного и того же пациента.
Для пациента биопсихосоциальная модель означала комплексный подход. Практически это выражается в следующем: сегодняшний грамотный психиатр, видя пациента с первым эпизодом шизофрении, должен задать вопросы всех трёх уровней.
Биологический: какие лекарства назначить, в какой дозе, как мониторить? Есть ли соматические сопутствующие болезни? Как обстоит дело с наркотическими веществами, с алкоголем? Есть ли семейная отягощённость?
Психологический: какова личность пациента до болезни, его образование, его интересы? Как он переживает саму болезнь? Есть ли у него травматический опыт? Какие защитные механизмы он использует? Нужна ли ему психотерапия — и какая?
Социальный: с кем живёт? Какова семейная атмосфера? Есть ли работа, учёба, друзья? Как реагирует семья на заболевание? Есть ли доступ к качественной помощи? Какова страховая ситуация? Есть ли риск социального исключения, бездомности?
Только ответив на все эти вопросы, врач строит план лечения. И этот план — всегда многоуровневый: лекарства плюс психотерапия плюс семейная работа плюс социальная реабилитация.
Нужно честно сказать: у биопсихосоциальной модели есть и серьёзные критики.
Главное обвинение, которое ей предъявляют, — эта модель слишком широкая. Она говорит, что есть три уровня и они взаимодействуют. Но как именно взаимодействуют? По каким механизмам? С какой силой? На какой стадии заболевания какой уровень важнее? На эти вопросы модель прямых ответов не даёт.
Психиатр Нассир Гаэми в книге The Rise and Fall of the Biopsychosocial Model (2010) прямо пишет: биопсихосоциальная модель превратилась в клиническое пустословие. Каждый психиатр каждый раз, составляя план, перечисляет три уровня, но реально решение принимается интуитивно, без строгой методологии. Гаэми предлагает вместо «универсального био-психо-социального подхода» использовать плюралистический подход: для каждого конкретного диагноза применять ту модель, которая лучше всего его описывает.
Эта критика во многом справедлива. Но её можно понять по-разному. Для бытовой клинической практики биопсихосоциальная модель всё ещё остаётся лучшим из того, что у нас есть. Она напоминает врачу: пациент — не сумма биохимических реакций. Пациент — человек, живущий в обществе, имеющий историю, переживающий свою болезнь по-своему. Эту простую истину легко забыть в спешке десятиминутного приёма.
И здесь нужно сказать о тонкой опасности, которая нависла над моделью в XXI веке.
В последние годы под флагом «биопсихосоциального подхода» в психологии и психиатрии стало распространяться нечто, что Энгелю и в страшном сне не приснилось бы. А именно: размытая эклектика, когда под одну крышу собирают всё — от доказательных методов до откровенной псевдонауки.
Откроем сайт среднестатистического российского «интегративного психолога». Смотрим. Читаем: «Я использую комплексный биопсихосоциальный подход. В своей работе я сочетаю когнитивно-поведенческую терапию, психоанализ, семейные расстановки по Хеллингеру, регрессивный гипноз, работу с родовыми программами и трансперсональный опыт». Звучит внушительно, не правда ли? Строка пульсирует весомостью терминов. Биопсихосоциальный. Когнитивно-поведенческий. Трансперсональный. Каждое второе слово взято из приличного медицинского словаря. Научный хребет текста кажется монолитным. Но присмотримся. Вдохнём холодный воздух скепсиса. Каждое третье слово — прямая псевдонаука. Тщательно замаскированная мина под белоснежным халатом науки.
Вот в чём ловушка. Биопсихосоциальная модель — не разрешение на эклектику. Запомните это. Не индульгенция. Не свобода смешивать что угодно с чем угодно. Это приглашение смотреть на пациента с разных сторон. С разных. Но каждый из углов зрения должен иметь научное обоснование. Каждый. Без исключений.
И вот здесь начинается подмена. Тонкая. Почти незаметная. Нельзя под видом «социального уровня» рассказывать клиентке о её «негативных программах из прошлой жизни». Нельзя. Слышите? Это не социальный уровень. Это никакой не уровень. Это выдумка. Выдумка, которая прикрывается респектабельным названием.
Настоящее биопсихосоциальное лечение выглядит иначе. Его анатомия безжалостна и точна. Химия мозга. Медикаменты, вбитые в протоколы международных рекомендаций. Плюс детальная перенастройка разума: психотерапия с доказанной эффективностью — когнитивно-поведенческая, экспозиционная, психодинамическая. Каждая применяется строго по показаниям. Плюс воздействие на систему кровных связей: работа с семьёй по моделям, проверенным клиническими испытаниями. Мультифакторный скальпель мультисемейной терапии. И психообразование семьи, отсекающее хаос невежества. Плюс возвращение в мир через проверенные программы социальной реабилитации. Модели поддерживаемого трудоустройства. Ассертивное лечение в сообществе. Что это? Набор разрозненных практик? Нет. Это четыре элемента, сцепленные в единую блок-систему. Проверенные инструменты, работающие в комбинации. Это и есть современная психиатрия.
Псевдонаука, прикрывающаяся звучной вывеской «биопсихосоциальный подход», — это раковая опухоль на теле медицины. Именно она подтачивает, отравляет, разрушает доверие пациентов к подлинному подходу. Представьте человека. Два года жизни. Два года он шагает в ловушку «интегративной терапии» к «психологу». Два года его изматывают мантрами. Что происходит в кабинете? Ловкие руки расставляют фигурки. Гортанный голос «чистит родовую карму». Погружают в транс, чтобы «проработать прошлые жизни». И — главное! — облегчения нет. Пустота. Два года испарились, а боль осталась. Что делает этот человек? Он выходит на улицу и холодно щурится на любую психотерапию. В его глазах — выжженная пустота предательства. Ему теперь кажется: вся «психология» — это одно сплошное шарлатанство.
Задача профессии — защитить само понятие биопсихосоциального подхода от тех, кто им злоупотребляет. Защитить тем, что звание психолога и психотерапевта должно выдаваться по строгим квалификационным критериям. Защитить тем, что методы, используемые в практике, должны иметь доказательную базу. Защитить тем, что злоупотребления должны влечь юридические последствия.
Ни одно из этих условий в большей части постсоветского пространства сегодня не выполняется. И пандемия безумия распространяется — в том числе потому, что под крышей красивого словосочетания «биопсихосоциальный подход» прячется слишком многое из того, что к науке никакого отношения не имеет.
Но это — темы следующих глав. А пока я хочу закончить эту главу на ноте надежды.
Биопсихосоциальная модель, со всеми её слабостями, — великое достижение XX века. Она вернула психиатрии целостного человека. Она преодолела ложную дихотомию «либо мозг, либо душа». Она сделала невозможной прежнюю ситуацию, когда биолог и психоаналитик смотрели друг на друга через стену ненависти.
Сегодня, заходя в кабинет грамотного психиатра в любой европейской стране, пациент знает, что его будут спрашивать не только о симптомах, но и о жизни. Что его будут слушать. Что его семья, его работа, его отношения — всё это будет учтено. Что ему предложат не только таблетку.
Это — уже значительно лучше, чем было в моей бакинской клинике в двухтысячном году, где пациенту ставили сульфозиновый крест и считали, что этим всё сказано.
Но нам ещё далеко до того состояния, когда эта модель реально работает везде. Это объясняется и другими причинами, и в том числе тем, что между научной психиатрией и пациентом вклинилось целое поколение самозваных «целителей», обещающих быстрое счастье в обмен на деньги.
К ним мы обратимся совсем скоро. Но прежде — одна необходимая остановка. Чтобы судить тех, кто называет себя целителем, нужно сначала предъявить собственный кодекс. Посмотрим, какие правила выработала для себя сама профессия — и чего эти правила стоят на практике.
20 / 36
Глава 17. От Гиппократа до Мадрида: рождение профессиональной этики
В двадцать лет я впервые увидел клятву Гиппократа напечатанной на бумаге. Это было в Азербайджанском медицинском университете, в холле деканата, в рамке под стеклом. Обычный бумажный лист — пожелтевший, с характерным казённым шрифтом. И три абзаца текста, которые, как мне тогда объяснили, определили этику медицинской профессии на следующие две с половиной тысячи лет.
«Я буду применять способы лечения, полагая их полезными для больных, согласно моим силам и моему разумению, воздерживаясь от причинения какого-либо вреда и несправедливости. Я не дам никому смертельного средства, которого у меня просят, и не укажу пути для подобного замысла… Я не произведу камнесечения, предоставив это людям, сим делом занимающимся. В какой бы дом я ни вошёл, я войду туда для пользы больного, будучи далёк от всякого намеренного, неправедного и пагубного… Что бы при лечении — а также и без лечения — я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной».
Это отрывок из текста, который в греческой традиции приписывается Гиппократу Косскому, жившему в V–IV веках до нашей эры. Современные историки медицины полагают, что сам Гиппократ вряд ли написал эту клятву целиком; её более или менее окончательная редакция сложилась позднее, в эллинистическую эпоху. Но суть не в точной атрибуции. Суть в том, что уже две с половиной тысячи лет назад врачи пытались сформулировать, чего они не будут делать, даже если их об этом попросят.
Не назначу яд. Не сделаю аборт запрещённым способом. Не вступлю в сексуальные отношения с пациентом. Сохраню тайну услышанного. Не буду применять методы, в которых я некомпетентен.
Простые принципы. И — как мы увидим в этой главе — принципы, которые человечество нарушало в области психиатрии практически постоянно на протяжении всей её короткой научной истории.
Первое расширение клятвы Гиппократа в эпоху Нового времени. Кто дерзнул прикоснуться к древнему своду? Томас Персиваль — английский врач из Манчестера. 1803 год. Из-под его пера выходит книга с длинным, тяжеловесным названием: «Медицинская этика, или Кодекс институтов и предписаний, адаптированных для профессионального поведения врачей и хирургов». Это первый современный систематический кодекс медицинской этики. Госпитальные коридоры Манчестера. Врачи, запертые в конфликтах. Персиваль пишет именно для них. Его цель — упорядочить хаос: отношения медиков между собой, с пациентами, с общественностью. И тут — удар. Разоблачение привычного порядка. Именно у Персиваля обязательства врача перед пациентами, коллегами и обществом впервые систематизируются. Но это ещё патерналистская этика: Персиваль допускал даже скрывать тяжёлый прогноз от пациента. Информированное согласие придёт лишь в XX веке — после Нюрнбергского кодекса.
Американская медицинская ассоциация, созданная в 1847 году, приняла свой первый Этический кодекс, основанный на работе Персиваля. Это был важный шаг: впервые большое профессиональное сообщество обязалось следовать единым правилам.
Но в начале ХХ века обнажилась зияющая трещина: даже самые почтенные кодексы рассыпаются в прах, когда врачей стискивают тиски тотального давления. 1930–40-е годы. Значительная часть немецкой медицинской элиты — те самые люди, чьи губы произносили клятву Гиппократа — шагнула во тьму. Они стали частью программы T4. Массовое убийство душевнобольных, детей с отклонениями в развитии, стариков из домов престарелых. С 1939 по 1941 год. Специальные центры — Хадамар, Графенек, Хартхайм и другие. Там людей загоняли в газовые камеры. Семьдесят тысяч жизней растворились в удушливом воздухе. В 1941 году программу формально закрыли. Но разве механизм смерти можно остановить приказом? Убийства продолжились. Децентрализованно. Тихо. В больничных палатах. Смерть пришла в виде инъекций и голода. Ещё сто тысяч жертв.
Это делали не маргиналы. Это делали профессора психиатрии, главные врачи клиник, преподаватели университетов. Часть из них искренне верила, что выполняет важную задачу «гигиены расы». Часть просто подчинялась. Клятва Гиппократа ничему не помешала.
После Второй мировой войны мировое медицинское сообщество, потрясённое увиденным, предприняло попытку выстроить новую этику, на этот раз — с международными механизмами.
В 1947 году был принят Нюрнбергский кодекс — десять пунктов, ставших основой этики клинических исследований. Первый пункт кодекса: «Абсолютно необходимо добровольное согласие человеческого субъекта». После Нюрнберга это стало общим местом. До Нюрнберга — не было.
В 1948 году Всемирная медицинская ассоциация приняла Женевскую декларацию — современный пересмотр клятвы Гиппократа. В 1964 году ВМА приняла Хельсинкскую декларацию, которая до сих пор остаётся международным стандартом этики биомедицинских исследований.
Но психиатрии этого было недостаточно. Психиатрия — особая область медицины. В ней врач принимает решения не только о теле пациента, но и о его свободе (принудительная госпитализация), о его воле (медикаментозная седация), о его правах (дееспособность). И именно здесь — как раз на момент создания первых международных этических стандартов — разворачивалась одна из самых тёмных страниц XX века.
Мы уже говорили о советской карательной психиатрии. Дело Леонида Плюща в Институте Сербского. Дело генерала Григоренко. Сотни и тысячи людей, объявленных «вялотекущими шизофрениками», оказались в специальных психиатрических больницах, где получали галоперидол в дозах, превышавших терапевтические, сульфозиновые кресты, принудительный инсулин. Это всё делалось врачами. Врачами с медицинскими дипломами, с профессорскими степенями, с учёными званиями. Они все давали клятву Гиппократа.
К началу 1970-х годов западное медицинское сообщество получило достаточно данных о том, что происходит за «железным занавесом». Частично благодаря публикациям самих диссидентов — сборнику Владимира Буковского, работам Петра Григоренко, свидетельствам Семёна Глузмана. Частично благодаря журналистским расследованиям. Частично — благодаря свидетельствам советских психиатров, эмигрировавших на Запад.
Реакция Всемирной психиатрической ассоциации — WPA (World Psychiatric Association) — была на первых порах вяловатой. WPA, созданная в 1961 году, ещё не имела внятных этических документов. У неё были уставы, общие заявления, но не было кодекса, на который можно было сослаться.
В 1977 году на VI Конгрессе WPA на Гавайях это было исправлено. На Генеральной ассамблее была принята Гавайская декларация — первый в истории кодекс этики, специально адресованный психиатрам.
Гавайская декларация состояла из десяти пунктов. Её автором был шведский профессор медицинской этики Кларенс Блумквист из Каролинского института. Седьмой пункт был прямой реакцией на события в СССР: он осуждал политическое злоупотребление психиатрией — использование психиатрических диагнозов и методов для преследования инакомыслящих.
Гавайская декларация сформулировала несколько фундаментальных принципов, которые сегодня кажутся самоочевидными, но в 1977 году были революционными:
— Цель психиатрии — лечить психические расстройства и способствовать психическому здоровью. Не политический контроль. Не социальная гигиена. Не «перевоспитание».
— Психиатр должен относиться к пациенту с тем же уважением, с каким относится к коллеге. Терапевтические отношения основаны на взаимном доверии.
— Пациент имеет право принимать решения о своём лечении на основе информированного согласия.
— Принудительное лечение допустимо только тогда, когда пациент не способен принять решение из-за своей болезни, и только тогда, когда лечение жизненно необходимо. Такие случаи должны быть открыты для независимого пересмотра.
— Конфиденциальность информации, полученной от пациента, — абсолютна, за редкими чётко определёнными исключениями (опасность для жизни других).
— Психиатр не должен использовать свои профессиональные возможности для какого-либо унижения человеческого достоинства.
Гавайская декларация не была юридически обязательным документом. Но она стала моральным стандартом, на который могли ссылаться национальные психиатрические общества в своих спорах с государствами.
Сразу после Гонолулу давление на Всесоюзное общество невропатологов и психиатров резко усилилось. В 1983 году, накануне очередного конгресса WPA в Вене, где на повестке стоял вопрос об исключении советской психиатрии из WPA, советское общество ушло добровольно. Это было, по сути, признанием — пусть и неохотным.
В 1989 году, после начала перестройки, советская сторона впервые публично признала факт политических злоупотреблений и в том же году на конгрессе WPA в Афинах советское общество было условно вновь принято в WPA. В 1991 году международная группа экспертов, посетившая СССР, подтвердила, что открытые формы злоупотреблений прекращены.
Это была одна из редких побед международного научно-этического сообщества над государственным насилием. Она не была полной — последствия карательной психиатрии ощущались ещё долго и ощущаются до сих пор на постсоветском пространстве. Но как прецедент — это был момент, когда мировая психиатрия сказала государству: «нет».
К середине 1990-х годов картина прояснилась. Гавайская декларация — при всей её кажущейся монолитности — дала трещину. Да, она стала щитом в узком контексте противостояния советской карательной психиатрии. Но тень старого врага рассеялась, а из темноты проступили новые угрозы: эвтаназия, смертная казнь и щелчок затвора, в котором участвует врач, генетические исследования — вторжение в сам код жизни, сращивание с фармацевтической индустрией, истрепавшаяся грань, отделяющая врача от пациента. Ни один из этих вопросов Гавайская декларация в явной форме не покрывала. Текст хранил гробовое молчание.
В 1993 году на Всемирном конгрессе психиатров в Рио-де-Жанейро WPA поручила своему Этическому комитету разработать обновлённый и расширенный документ. Работой руководил председатель Этического комитета WPA, египетский психиатр Ахмед Окаша. Документ прошёл несколько редакций и согласования с национальными обществами, Советом WPA и Исполкомом.
В августе 1996 года на X Всемирном конгрессе психиатров в Мадриде была принята Мадридская декларация о стандартах этической практики психиатрии.
Мадридская декларация значительно шире Гавайской. Она включает семь общих руководящих принципов и ряд специфических разделов по конкретным ситуациям. Перечислим некоторые из ключевых положений.
Автономия пациента. Пациент — это партнёр в терапевтическом процессе. Он имеет право на информацию о своём заболевании, о предлагаемом лечении, о его альтернативах, о рисках и перспективах. Решение о лечении принимается совместно.
Границы клинических отношений. Тонкая красная линия. Мадридская декларация обрушивается на это табу прямо и недвусмысленно: сексуальная связь между психиатром и пациентом — абсолютный запрет. Но почему? Загадка кроется в самой формулировке документа.
«Согласие со стороны пациента считается недействительным в силу знания, которым психиатр обладает о пациенте, и дифференциала власти, дающего психиатру особые полномочия над пациентом».
Знание — оружие. Власть — рычаг. Согласие при этих обстоятельствах равносильно жестокой эксплуатации.
Скрытая сексуальная динамика. Она пульсирует в тени любых отношений, как тлеющий фитиль. Но стоит пациенту шагнуть в кабинет терапевта, как эта скрытая искра вспыхивает, становясь явной. Если терапевт не управляет этим огнём должным образом, пламя выжигает пациента изнутри, обрекая на страдания.
Боль становится невыносимой, когда терапевт переходит черту. Использует соблазнительные заявления. Бросает неподобающие взгляды. Каждое слово — яд, каждый жест — удавка.
И потому вердикт декларации не оставляет лазеек. Ни при каких обстоятельствах психиатр не должен вступать с пациентом в какие-либо формы сексуального поведения. Никаких оправданий. Независимо от того, инициируется ли это поведение пациентом или самим терапевтом.
Это — прямая и окончательная норма. Никаких толкований. Никаких полутонов. Она запрещает не только сам акт, но и само дыхание атмосферы, в которой такой акт может стать возможным. Не только с текущим пациентом, но и — в ряде юрисдикций — с бывшим. В США, например, примерно в половине штатов секс психиатра (и вообще психотерапевта) с пациентом — это не только этический проступок, но и уголовное преступление. Закон приравнивает его к сексуальному насилию. В чем загадка? Почему столь жёстко? Ответ скрыт в самой природе терапии. Асимметрия власти. Невидимый, но абсолютный перекос. Терапевтические отношения — это ловушка, где подлинное согласие просто не может существовать. Оно невозможно.
Эвтаназия, пытки, смертная казнь. Мадридская декларация занимает ясную позицию: врач-психиатр не может участвовать в эвтаназии (в смысле активного прекращения жизни по просьбе пациента — документ был создан до современной дискуссии о medically assisted dying, которая развилась позднее); не может участвовать в пытках; не может участвовать в оценке осуждённых перед исполнением смертного приговора, если эта оценка служит установлению их «компетентности к казни».
Селекция пола. В 1996 году это был новый и острый вопрос. Мадридская декларация прямо против психиатрического сопровождения любых процедур селекции эмбрионов по полу, если нет медицинских показаний (например, при сцепленных с полом наследственных заболеваниях).
Отношения с семьёй. Семья пациента — участник процесса. Её интересы должны быть учтены, но приоритет — интересы самого пациента.
В последующие годы на конгрессах в Гамбурге (1999) и Иокогаме (2002) были приняты дополнительные разделы: по взаимодействию психиатров с медиа, по вопросам дискриминации на этнической и культурной основе, по генетическим исследованиям и консультированию, по конфликтам интересов с фармацевтической индустрией и страховыми компаниями.
Следующий большой шаг был сделан в 2020 году. WPA, осознав, что Мадридская декларация, при всей её основательности, не охватывает всей современной этической проблематики, приняла новый документ — Кодекс этики WPA для психиатрии. Этот кодекс, опубликованный в журнале World Psychiatry в 2021 году, структурирован по четырём разделам:
— Клиническая практика; — Психиатрическое образование; — Исследования и публикации; — Общественное психическое здоровье.
Кодекс формулирует принципы в положительной форме: что психиатр должен делать, а не только чего он не должен делать. В нём подчёркивается роль семьи и ухаживающих лиц, справедливое распределение ресурсов (с особым акцентом на развивающиеся страны и регионы с дефицитом помощи), а также обязательство психиатра продолжать образование на протяжении всей профессиональной жизни.
Параллельно действует ещё один важный документ — Конвенция ООН о правах инвалидов (Convention on the Rights of Persons with Disabilities, CRPD), принятая Генеральной Ассамблеей ООН в 2006 году. Конвенция впервые в истории международного права поставила права лиц с психическими расстройствами в один ряд с правами других категорий граждан. Она подписана и ратифицирована большинством стран мира. Азербайджанская Республика ратифицировала Конвенцию в 2009 году.
Казалось бы — всё в порядке. У нас есть Гавайская декларация. У нас есть Мадридская декларация. У нас есть Кодекс этики WPA 2020. У нас есть Конвенция ООН. У нас есть национальные этические кодексы врачей. У нас есть регулирующие органы, экзаменационные комиссии, лицензирующие структуры, страховые компании.
Но если выйти из этой комнаты с красивыми рамками и посмотреть, что происходит в реальных кабинетах реальных специалистов в реальных странах, — картина окажется сильно иной.
Врач-психиатр, о случае которого я подробно расскажу в двадцать третьей главе, — тот, что предложил пациентке с тринадцатилетним ОКР «сексотерапию», — нарушил каждое положение Мадридской декларации, относящееся к границам клинических отношений. И не был ни привлечён к ответственности, ни лишён лицензии, ни даже публично назван.
Психиатр из одного из самых авторитетных академических учреждений постсоветского пространства. Мы вернёмся к нему в двадцать третьей главе. А сейчас — только факт.
Он назначал антипсихотики. Параллельно — писал пациентам молитвы. И «наблюдал эффект».
Остановимся. Что здесь не так?
Кодекс 2020. Базовый принцип. Дословно: «Психиатры признают, что их основное обязательство в клинических условиях — способствовать благополучию пациентов, основываясь на наилучших доступных доказательствах и клиническом опыте».
Наилучшие доступные доказательства. Клинический опыт.
Молитвы — не доказательный метод лечения шизофрении. Это не спор. Это установленный факт. Смешивать их с доказательным лечением в рамках одного клинического контакта — этическое нарушение. Точка.
Он смешивал. Продолжал. Каждый день. Пациент за пациентом.
И никто его не остановил.
В моей стране, Азербайджане, как и в большинстве постсоветских республик, этические кодексы национальных обществ психиатров существуют, но механизмы их исполнения либо слабы, либо отсутствуют. Лицензии редко отзывают за этические нарушения. Комиссии собираются редко. Пациенты, подавшие жалобы, часто сталкиваются с профессиональной солидарностью коллег нарушителя.
Хуже того. Весь массив международных документов — Гавайи, Мадрид, WPA 2020, Конвенция ООН — оказывается иллюзией. Щитом, защищающим лишь дипломированных психиатров. И частично — психологов.
А теперь главный кошмар. На расстановщиков, регрессологов, тета-хилеров, коучей-эзотериков, авторов «уникальных методов» не распространяется ни один этический кодекс. Никакой. Вообще.
Они никому не обещали соблюдать конфиденциальность. Они не клялись не вступать в сексуальные связи с клиентами. Они не обязаны отказываться от политических злоупотреблений своими методами. Они не врачи. Они не подлежат дисциплинарному разбирательству ни в одном профессиональном сообществе. По одной простой причине: они не состоят ни в одном из них. Они вне закона.
Вот он — главный парадокс нашего времени. Мы выстроили железобетонную систему этического контроля над теми, кто дал клятву Гиппократа. Формально каждый шаг врача под надзором, любая ошибка может быть наказана. Но те, кто сегодня активнее всего работает с душевной болью людей на постсоветском пространстве — те, к кому стекаются сотни тысяч отчаявшихся клиентов, те, в чьи карманы текут миллионы рублей и манатов, — они не подписывали никаких клятв. Никаких. И никто, глядя на их услуги, не может призвать их к ответу. Никто.
К ним мы и обратимся в следующих главах.
21 / 36
Интерлюдия вторая. Голос матери
Монолог реконструирован по реальным историям; имена и детали изменены.
Когда это началось, сыну было девятнадцать. Он перестал спать. Стоял ночью у окна на кухне и слушал. Я спрашиваю — что ты слушаешь? Он говорит: мама, ты правда не слышишь, или вы все договорились?
Я вам сейчас скажу вещь, за которую мне стыдно, но вы для того и спрашиваете. Первая моя мысль была не «надо к врачу». Первая мысль была — только бы никто не узнал.
У нас так: если в доме это, — всё, дом меченый. Сестра его незамужняя. Кто её возьмёт, если пойдёт разговор? Свекровь сказала: это не болезнь, это сделано. Порча. Сглазили — люди же завидуют. И мы поехали.
Сначала — к молле. Он читал над ним, воду читал, сказал привязать на руку. Потом — на пир, два часа дороги; там женщина, к которой запись за месяц; она сказала — джинн, но слабый, выйдет. Мы ночевали там. Сын не спал и там, только у окна там не было — он в машине сидел и слушал своё.
Четыре месяца. Я считала потом по календарю — четыре месяца и одиннадцать дней мы это возили по святым местам. Он худел. Он уже почти не ел — говорил, что еда «обработана». А я, дура, радовалась: постится, может, очищается, может, выходит из него.
К врачу мы попали не потому, что я поумнела. А потому, что он выбежал ночью на дорогу — босиком, в январе. Сосед его поймал. Вот тогда уже скорая, вот тогда уже всё.
Знаете, что мне сказал врач? Я ждала, что он будет меня стыдить. А он сказал: вы не первая и не сотая, но каждый месяц, который вы у меня отняли, мне теперь придётся отвоёвывать у болезни годами. Я запомнила слово в слово. Отвоёвывать годами.
Сыну сейчас двадцать четыре. Он на лекарствах, восстановился в колледже, про ту зиму мы с ним можем уже разговаривать. Недавно он мне сказал: мама, а помнишь, как вы меня возили джинна выгонять? И засмеялся. А я вышла на кухню и стояла у того окна, где он тогда слушал, и плакала так, как не плакала на пирах.
Свекровь до сих пор говорит: «Вот видишь, помогло — мы же ездили, мы же молились». Я с ней не спорю. Теперь я просто знаю, где чей вклад. Молитва — пусть будет, я и сейчас молюсь. Но молюсь я уже о другом: чтобы у следующей матери первая мысль была правильной. Потому что четыре месяца — это, оказывается, очень дорого. Просто цену объявляют потом.
часть IV. пандемия сегодня: психорынок
22 / 36
Глава 18. Почему это работает: анатомия чуда
Прежде чем назвать по именам тех, к кому мы подошли, — Хеллингера, Стибал, регрессологов, Хаббарда, — я обязан ответить на один вопрос. Без него вся оставшаяся часть книги будет нечестной.
Вопрос такой. Если ни один из методов, описанных в этой книге, не работал — почему все они «работали»?
Пациенты плакали, когда благодарили Закеля. Искренне. Со слезами. За инсулиновые комы. Родственники садились за письма — Фримену, лично, — и выводили на бумаге: лоботомия «вернула нам дочь». Женщины после операции Баттея говорили: стало легче. Не жаловались. Говорили — легче.
А теперь смотрите. Сегодня. Я стоял в зале и видел своими глазами. Взрослая женщина. Умная. Образованная. Выходит с расстановки — лицо мокрое от слёз, но она улыбается. Счастливая. И произносит: «Мне помогло. Я почувствовала, как отпустило».
Вот в чём загадка. Она не лжёт. Ни капли. Она правда это почувствовала.
Легко сказать: самовнушение, ерунда. Но врач не имеет права на это высокомерие. Если миллионы людей на протяжении тысячелетий испытывают облегчение от методов, которые не работают, — значит, что-то всё-таки работает. Просто не то, что написано на вывеске.
Вот это «что-то» мы сейчас разберём. По механизмам. Потому что пока читатель не понимает, откуда берётся чудо, он беззащитен перед каждым, кто это чудо продаёт.
Механизм первый. Плацебо.
Плацебо — не обман. Не пустышка. Не «ничего». Это реальный нейрофизиологический феномен, один из самых изученных в медицине. Но как ожидание облегчения превращается в физиологию? Загадка скрывается внутри черепа.
Мозг получает команду — и запускает собственные, настоящие процессы. Вглубь тканей бьют мощные разряды: выделяются эндогенные опиоиды, внутренние обезболивающие организма. По жилам растекается спасительное тепло. Меняется активность дофаминовой системы. Меняется восприятие боли, тревоги, усталости. Тело доверяет иллюзии и перестраивает химию.
Классический эксперимент. Человеку, у которого плацебо уже сняло боль, вводят налоксон — препарат, блокирующий опиоидные рецепторы. И происходит разоблачение: обезболивающий эффект плацебо исчезает. Боль возвращается. Почему? Потому что рецепторы заблокированы. Ключ не поворачивается. Это значит, что эффект был не «в воображении». Он был в химии мозга.
Но у плацебо есть жёсткий потолок. Стеклянный купол, о который разбиваются иллюзии. Оно меняет то, как человек переживает своё состояние, — и не меняет само заболевание. Плацебо снимает субъективную тяжесть — и не останавливает психоз, не растворяет опухоль, не восстанавливает поджелудочную железу. Почему? Ответ скрыт в самой ткани болезни. Человеку с депрессией средней тяжести после сеанса у «целителя» может стать по-настоящему легче на неделю. Живое, тёплое облегчение разливается по телу. Но человеку с шизофренией не станет легче — никогда. А неделя будет потеряна. Навсегда.
И вот в чём главная жестокость: плацебо реально — и именно поэтому оно опасно. Оно выдаёт временное облегчение за начавшееся излечение. Оно — идеальная маскировка для метода, внутри которого пусто.
Механизм второй. Ритуал.
Ритуал — древнейшая технология обращения с тревогой, изобретённая человечеством задолго до медицины. У ритуала есть структура: начало, последовательность действий, завершение. Есть предсказуемость — в мире, который стал непредсказуем из-за болезни. Есть главное: действие вместо беспомощности. Страдающий человек больше всего мучается не болью, а бессилием. Ритуал даёт ему что делать.
Свеча и молитва — ритуал. Фигурки, расставленные по комнате, — ритуал. «Тета-волна», в которую нужно войти с закрытыми глазами, — ритуал. Даже кушетка и пятьдесят минут строго по часам — ритуальная рамка, и честная психотерапия этого не скрывает. Разница не в наличии ритуала. Разница в том, есть ли внутри рамки что-то, кроме рамки.
Механизм третий. Внимание.
Мы уже видели его в главе об инсулиновых комах: пациенты Закеля получали в коматозных отделениях больше человеческого внимания, чем где-либо ещё в тогдашней психиатрии, — и это внимание принимали за действие инсулина. Но что если препарат здесь ни при чём? Что если настоящее лекарство — само присутствие? Целитель слушает. Час. Не отрываясь смотрит в глаза. Вскрывает память: про детство, про мать, про сны. А теперь сравните. Участковый врач. Восемь минут. Взгляд, намертво прикованный к монитору. Для человека, привыкшего к такому приёму, час неразделённого внимания — это удар терапевтической силы. Люди платят целителям. И платят дорого. Но за что? За то, что должно быть бесплатной нормой любой медицины. За то, что их просто слушают.
Механизм четвёртый. Нарратив.
Человек не выносит боли — без истории. Страдание, у которого нет ни причины, ни имени, ни виновника, невыносимо вдвойне. К боли добавляется хаос.
И тогда приходит он. Тот, кто смотрит вам в глаза и говорит:
— Я знаю, что с вами.
Пауза.
— Ваша депрессия — это непрощённая обида вашей прабабушки. Той, у которой отобрали всё имущество и объявили кулачкой.
Задумайтесь. Что произошло в эту секунду? Боль получила имя. Причину. И виновника. Причём — не вас. А следом, тут же, в прайс-листе — ритуал искупления.
Это плохое объяснение. Но мозг предпочитает ложную определённость честной неопределённости. Честный врач говорит: «Депрессия — многофакторное расстройство, мы не знаем всех причин, но умеем его лечить». Продавец нарратива говорит: «Причина — вот она». Угадайте, чья фраза лучше запоминается.
Механизм пятый. Эффект Барнума.
1948 год. Бертрам Форер, психолог, входит в аудиторию и раздаёт студентам листы. «Индивидуальные» портреты их личностей. Составленные, будто бы, по результатам теста.
Студенты читают. Узнают себя. Ставят оценки.
Средний балл точности — 4,26 из 5. Четыре целых двадцать шесть сотых. Почти идеальное попадание.
Почти.
Потому что было одно «но». Текст у всех один. Один и тот же. Слово в слово. Набор фраз, который подходит каждому: «Вы бываете общительны, но иногда нуждаетесь в одиночестве. У вас есть нераскрытый потенциал. Вы способны на глубокие чувства, хотя не всем это показываете».
Они читали себя — в зеркале, которого не было.
С тех пор этот эффект — принятие универсальных формулировок за точное личное попадание — воспроизводился десятки раз. На нём основаны гороскопы, «диагностика по фотографии», «считывание рода» и добрая половина того, что клиент переживает на первой сессии у эзотерика, как «он видит меня насквозь». Никто не видит вас насквозь. Вам показали зеркало, в котором отражается любой.
Механизм шестой. Естественное течение и регрессия к среднему.
Человек приходит за помощью не в случайный день. Он приходит в худший. На пике. Когда уже невыносимо.
И вот здесь — первая ловушка.
У большинства состояний есть волны. За пиком почти всегда следует спад — просто по природе болезни. Депрессивный эпизод может смягчиться сам. Тревога отступает. Ситуационный кризис разрешается.
А теперь представьте: в этот момент человек шёл к целителю.
Улучшение припишут целителю. Не волне. Не времени. Не природе болезни. Целителю.
Но ведь был выбор. Пойди он в те же недели к другому целителю — кривая была бы похожей. К гадалке — похожей. Никуда — похожей.
Вот в чём разоблачение: исцеление могло прийти само. А досталось тому, кто просто оказался рядом на пике.
К этому добавляется ошибка выжившего. Те, кому «помогло», рассказывают об этом всем — им есть что рассказать. Те, кому не помогло, молчат: им стыдно, они винят себя, или они уже ищут следующего целителя. В отзывах остаются только чудеса. Кладбище неудач не ведёт Instagram.
Механизм седьмой. Заплаченные деньги.
Человек, отдавший за курс триста тысяч, оказывается перед выбором: признать, что метод не работает — и тогда он человек, выбросивший триста тысяч и год жизни; или найти улучшение — и тогда он человек, который мудро вложился в себя. Психика почти всегда выбирает второе. Это называется ошибкой невозвратных затрат, и её сила растёт вместе с ценником: чем дороже метод, тем упорнее клиент будет находить в себе результат. Дороговизна псевдотерапии — не побочный эффект. Это часть механизма.
И последнее звено: публичное свидетельство. Клиента просят рассказать группе, записать видеоотзыв, поделиться «трансформацией». Сказанное вслух убеждает самого говорящего сильнее, чем услышанное. Рассказав о своём исцелении, человек дописывает его в собственную биографию.
Теперь сложим всё вместе.
Плацебо даёт реальное телесное облегчение. Ритуал снимает тревогу. Внимание согревает. Нарратив наводит порядок в хаосе. Барнум создаёт чувство «меня увидели». Естественное течение подкидывает улучшения. Заплаченные деньги укрепляют веру. Семь честных механизмов человеческой психики — ни один из которых не имеет отношения к заявленному методу.
Отсюда следуют три вывода, ради которых написана эта глава.
Первый. Жертвы псевдоцелителей — не глупцы. Эти механизмы встроены в психику каждого из нас — включая мою. Умный человек не защищён от них; иногда он уязвимее, потому что уверен, что защищён. Если вы ловили себя на том, что «а вдруг в этом что-то есть», — это не слабоумие. Это устройство человека.
Второй. «Мне помогло». Два слова. Самое честное доказательство в медицине — и самое негодное. Человек, который их произносит, не лжёт. Он точно описывает то, что пережил. Но он не может знать, что именно это вызвало. Отделить истинное действие метода от слепой игры семи внутренних механизмов не способен ни сам пациент, ни врач, склонившийся над постелью, ни даже гениальный автор метода. На это способен только один инструмент. Контролируемое исследование. Одна группа получает настоящий метод. Другая — его безупречную имитацию. И никто до самого конца не знает, кто что получил. Плацебо-контроль. Это единственный способ, которым наука выделяет чудо. Всё, что остаётся после выделения — и есть лечение.
Третий. Псевдоцелитель эксплуатирует не глупость — он эксплуатирует подлинные механизмы облегчения, отрывая их от лечения. Именно поэтому его метод «работает» на каждом сеансе, но никогда не лечит. И именно поэтому он опасен: пока семь механизмов дарят пациенту недели субъективного облегчения, болезнь получает те же недели форы.
Врач, кстати, пользуется теми же семью механизмами. Хороший врач слушает, объясняет, выстраивает рамку, даёт надежду — и это правильно: раз облегчение существует, грех не предложить его пациенту. Разница в одном-единственном пункте: у врача внутри рамки лежит лечение, прошедшее вычитание чуда. У целителя внутри рамки — только рамка.
Вот теперь мы готовы. Мы знаем формулу, по которой строится метод. Мы знаем семь механизмов, за счёт которых он «работает». Осталось посмотреть на тех, кто собрал из этого индустрию.
Начнём с человека, который научил постсоветское пространство расставлять по комнате чужих людей и называть их «дедушкой».
23 / 36
Глава 19. Новые шаманы: Берт Хеллингер и семейные расстановки
В обычный вечер в небольшом зале одного из московских центров духовного развития собирается около сорока человек. Большинство — женщины в возрасте от тридцати до пятидесяти лет. Место на выходном семинаре стоит сорок пять тысяч рублей. Ведущий — мужчина или женщина в свободной одежде, с внимательным и мягким взглядом. В центре зала — пустота, которую сейчас заполнят живые люди.
Анна выходит в центр. Её буквально трясёт. Тревожное расстройство пульсирует в висках, а непреодолимые проблемы с мужем камнем лежат на груди. Ведущий смотрит прямо на неё. Его голос прорезает тишину: «Выберите из группы тех, кто будет сегодня представлять вашу мать. Вашего отца. Вашего мужа. Вашу умершую сестру. Себя саму». Загадка брошена. Анна судорожно, дрожащим пальцем указывает на других участниц. Они покорно выходят вперёд. Ведущий начинает расставлять живые фигуры в пространстве, словно выстраивая код: одна — лицом к глухой стене, другая — спиной к Анне, третья — на коленях. Расклад тайного механизма обнажён. И тогда звучит главная фраза, ударяющая под дых: «Пусть заговорит поле».
Люди в центре приходят в движение. Обрывки фраз. Всхлипы. Кто-то плачет. Кто-то падает на колени.
«Я чувствую ярость», — выдавливает женщина, представляющая мать. Жилы на шее вздулись, кулаки сжались.
«Мне тяжело дышать», — хрипит другая. Та, что играет умершую сестру. Она судорожно хватает воздух, словно тонет на суше.
«Я боюсь смотреть на тебя», — бросает «муж».
Ведущий не теряет ни секунды. Он комментирует. Интерпретирует. Снова и снова бьёт в одну точку, вскрывая скрытый механизм.
Родовая система отвергает её.
Умершая сестра не получила своего места в системе.
И разгадка — в ритуале.
Надо поклониться ей, прося прощения.
Через час-полтора Анна плачет. Ведущий завершает расстановку фразой, которая у Хеллингера звучала примерно так: «Я принимаю тебя. Ты часть моего рода. Теперь ты можешь вернуться на своё место. Я остаюсь на своём». Группа аплодирует. Анна выходит на улицу с чувством, что она пережила что-то важное. Она не знает, что именно, но что-то большое.
Через два месяца её тревожное расстройство никуда не делось. Её отношения с мужем так же напряжены. Но она уже записалась на следующий выходной-тренинг.
Ты сидишь в комнате. Напротив — чужой мужчина. Он смотрит сквозь тебя и говорит шёпотом: «Встань на место своей бабушки». Ты встаёшь. И через десять секунд начинаешь плакать — хотя никогда её не видела.
Это семейные расстановки по Берту Хеллингеру. Метод, который сегодня в русскоязычном пространстве превратился в массовую индустрию.
Цифры. Один из крупнейших отраслевых порталов сообщает, что в России, Украине, Беларуси и Казахстане почти тысяча сертифицированных «расстановщиков». Только тех, кто зарегистрирован официально.
А сколько незарегистрированных? В несколько раз больше. Общее количество практикующих значительно превышает официальный список.
Москва. Санкт-Петербург. Екатеринбург. Баку. Алматы. Ежегодно проводятся тысячи тренингов.
Рынок оценивается в миллиарды рублей в год.
И это только начало.
Люди, которые его создали, — не мошенники в прямом смысле. Многие из них верят в то, что делают. Они прошли дорогие обучающие программы. Они читают книги. Они выступают на конференциях. Они считают себя помогающими специалистами.
А вся индустрия выросла из биографии одного человека. Человека, чья жизнь и чьи взгляды заслуживают отдельного рассмотрения.
Антон Хеллингер. Такое имя он получил при рождении. 1925 год. Лаймен, юго-запад Германии. Глубоко католическая семья. Антон — в честь святого Антония Падуанского. Вера стала его тайным щитом. Позже он будет утверждать: именно католическое воспитание защитило его от чумы национал-социализма. Но как устоять, когда идеология давит на юные души? Он отказывается вступать в Гитлерюгенд. Рискует жизнью — посещает нелегальные католические собрания. И попадает на прицел. Гестапо берёт его в разработку. 1942 год. Семнадцать лет. Призыв в вермахт. Юношу бросают на Западный фронт, в мясорубку. Он выживает. Но в 1945-м, в двадцать лет, — плен. Бельгия. Лагерь для военнопленных, колючая проволока, безысходность. Однако Хеллингер не сдаётся. Он бежит. Через уже освобождённую Бельгию возвращается в Германию.
После войны Антон вступил в католический орден. Принял сан. Шестнадцать лет он провёл в Южной Африке. Глубинка. Сельские районы провинции Наталь (ныне Квазулу-Натал). Народ зулу. Что заставило его остаться там на долгие годы? Ответ скрывался в крови и земле. Хеллингер впоследствии утверждал: его потрясло, как в традиционных африканских обществах пульсируют родовые связи. Как дышит почтение к предкам. Как незыблема иерархия рода. Это не просто обычаи. Это система, где мёртвые держат живых за горло, не давая шагнуть в сторону. Именно эти темы — невидимые цепи поколений — стали основой его метода. Разоблачение было близко.
В 1970-е годы Хеллингер вернулся в Европу, покинул орден и женился. Имя Антон он сменил на Берт — это было детское прозвище. Он начал изучать психотерапию, проходил тренинги по групповой динамике, гештальт-терапии, транзактному анализу и семейной терапии. Особенно повлияли на него Вирджиния Сатир и Иван Бёсёрменьи-Надь — оба крупные семейные терапевты середины XX века. Бёсёрменьи-Надь, венгерско-американский психиатр, разработал концепцию «межпоколенческих счетов» и «контекстуальной терапии», где подчёркивалась важность семейных долгов и лояльностей, переходящих из поколения в поколение. Это действительно важная и во многом научно обоснованная область семейной терапии.
В 1980-е годы Хеллингер разработал собственный метод. Он начал проводить семинары в Германии. Метод получил название Familienstellen — «расстановка семьи». В 1993 году, после книги Гунтхарда Вебера «Zweierlei Glück», он быстро приобрёл популярность. К концу 1990-х Хеллингер ездил с тренингами по всему миру. В начале 2000-х стали проводиться массовые мероприятия в России, Бразилии, Мексике, Южной Африке. Его книги переводились на десятки языков. Он стал культовой фигурой.
Что такое семейные расстановки технически?
В классической версии Хеллингера участник группы выходит в центр и просит других участников «представить» членов его семьи. Расстановщик расставляет их в пространстве по интуиции или по указанию клиента. Потом, как утверждается, «поле» начинает само «говорить» через представителей: они чувствуют эмоции, произносят фразы, движутся — не как актёры, играющие роль, а якобы как проводники информации от реальной родовой системы клиента.
Хеллингер заявлял: семьи скреплены незримыми «порядками любви» — Ordnungen der Liebe. Но что, если этот хрупкий каркас треснет? Если кого-то из рода вытолкнули в тень? Забыли. Не оплакали. Лишали места, вычеркивали из памяти или убирали слишком рано. Хеллингер знал ответ: нарушение никуда не исчезает. Оно прорывается сквозь время, впиваясь в следующие поколения. Симптомы. Болезни. Неудачи. Невозможность дышать полной грудью и быть счастливым. Родовое проклятие? Нет, утверждает Хеллингер. Сбой системы. Задача расстановки — распутать этот мёртвый узел. Восстановить порядок. Найти исключённого. Поклониться ему. Признать. Вернуть на его место. И тогда, по Хеллингеру, произойдёт разоблачение семейной тайны: «энергия любви» снова потечёт правильно, и у клиента произойдёт исцеление.
На бумаге это звучит красиво. Даже трогательно. Идея, что мы связаны с предками, что забытые трагедии семьи влияют на нашу жизнь, — эта идея имеет глубокие корни в человеческой культуре. Древние народы знали это. Ритуалы поминовения предков — неотъемлемая часть практически всех традиционных обществ.
Но ключевой вопрос к семейным расстановкам — не «красивая ли это идея?». Ключевой вопрос — «работает ли это? Есть ли доказательства?»
На этот вопрос ответ прост и однозначен.
Семейные расстановки. Во всей научной медицинской литературе есть лишь одно рандомизированное контролируемое исследование — Гейдельберг, 2013 год (Weinhold, Hunger и коллеги): без плацебо-контроля, только в сравнении со списком ожидания и при участии института, обучающего расстановкам. Независимого повторения нет. Нет ни одного исследования, которое показало бы, что метод при каком-либо конкретном расстройстве работает лучше плацебо. Ноль. Так почему же тысячи людей по-прежнему слепо тянутся к нему?
Взгляд на альтернативный фронт — несколько дипломных работ и малых исследований. Кажется, вот он, луч доказательности? Нет. Кто проводит эти изыскания? Сами сторонники метода. Где публикуют? В специализированных журналах по семейным расстановкам. Замкнутый круг. И когда снимаешь с них наукообразную маску, обнажается шокирующая правда: методология этих исследований в большинстве случаев не выдерживает критики по базовым критериям доказательной медицины. Эффект разоблачения — под тонким слоем терминов зияет абсолютная пустота.
Немецкое общество системной терапии и семейной терапии (DGSF) публично дистанцировалось от методов Хеллингера ещё в 2003 году. А в июле 2004 года Системное общество (Systemische Gesellschaft) приняло «Потсдамскую декларацию»: многие положения и методы Хеллингера несовместимы с базовыми принципами системной терапии.
Главная концепция Хеллингера — «знающее поле» (wissendes Feld), которое якобы передаёт информацию от реальной семьи клиента через представителей, — не имеет подтверждения в физике, биологии или психологии. Ни один физический механизм не объясняет, каким образом незнакомые люди, стоящие в центре зала, могут «воспринимать» информацию о семье человека, которую видят впервые в жизни.
Что на самом деле происходит в расстановках? Научный ответ безжалостен в своей простоте: внушение, ролевая игра, эмоциональная экспрессия.
Участник выходит в центр. Его тело напряжено, пульс учащен. Он уже впал в гипноподобное состояние — парализующее ожидание откровения. И в этом трансе он выбирает «представителей» отнюдь не случайно. Скрытые ассоциации, внешнее сходство. Мозг незаметно считывает и проецирует образы.
Но кто дирижирует этим спектаклем? «Представители» получают подсказки. Неявные, почти неуловимые сигналы от ведущего. Едва заметные жесты от самого клиента. И вот они уже играют — яростно, надрывно, выжимая из себя эмоциональные роли до последней капли. Иногда этот экстаз помогает клиенту что-то пережить — как катарсис в театре или арт-терапия. Иногда — нет.
Сверхъестественного тут не происходит. Никакого мистического поля. Нет ни единого доказательства, что эффект расстановок больше, чем у обычного терапевтического плацебо. Иллюзия разоблачена.
Теперь — о том, что более тревожно.
В начале 2000-х Хеллингер сделал ряд публичных заявлений, которые повергли в шок даже многих его собственных учеников.
О жертвах и насильниках. Хеллингер настаивал методично и беспощадно. Жертва изнасилования или инцеста обязана «поклониться» насильнику. Принять его как часть своей родовой системы. Простить. Признать «равным себе». Отказ от такого «принятия», по Хеллингеру, намертво блокирует исцеление. Но как? Как признать равным того, кто растоптал твою волю и воплотил твой худший кошмар? Это — прямое противоречие тому, о чем говорит современная психотравматологическая литература. В доказательной терапии травмы — будь то EMDR, терапия длительного воздействия или когнитивно-процессуальная терапия — железное первое правило: не заставлять жертву прощать насильника. Прощение, если оно вообще приходит, — это всегда поздний и глубоко индивидуальный процесс. Навязывание его — не исцеление. Это повторная виктимизация. Удар туда, где уже открыта рана.
Гитлер. Середина 2000-х. Хеллингер произносит то, что критики тут же назовут апологетикой. Он опубликовал стихотворение, обращённое к Гитлеру. Собственное стихотворение. В нём — строка, зафиксированная в академических диссертациях: Гитлер «не был ни лучше, ни хуже любого человека». Не лучше. Не хуже. Просто — как все.
Дальше — больше. Хеллингер говорит о необходимости «принять Гитлера». Не осудить. Не проклясть. Принять. Как часть немецкой «родовой системы». И тут же — сравнение, от которого стынет кровь: так же, как жертва должна принять насильника.
Одна фраза. Один образ. И целая бездна вопросов. Что стоит за этими словами — философия примирения или оправдание зла? Где граница между принятием и прощением? И кто даёт право проводить эту черту?
О гомосексуальности. В ряде публичных выступлений Хеллингер утверждал, что гомосексуальность — это «системное нарушение», обычно связанное с тем, что человек занимает в семье место забытого умершего родственника. Современная научная психиатрия классифицирует гомосексуальность не как расстройство, а как вариант нормы (диагноз был исключён из DSM ещё в 1973 году и из МКБ-10 в 1990-м). Представление о том, что гомосексуальность «излечивается» расстановкой, — это разновидность конверсионной терапии, которая запрещена или осуждается в большинстве развитых стран как вредная псевдомедицина.
Об инцесте. В ряде работ Хеллингер утверждал, что инцест иногда выполняет «системную функцию» в семье — например, служит сохранению «порядка» или является «компенсацией» отсутствующего мужчины. Это, мягко говоря, сомнительная интерпретация. Жёстко говоря — это опасная идея, которая потенциально оправдывает сексуальное насилие над детьми системной «необходимостью».
О женщинах. Хеллингер систематически утверждал, что в «правильно» устроенной семье женщина следует за мужчиной; что её место — «ниже» мужчины; что нарушение этого «порядка» приводит к семейным несчастьям. Это — патриархальная идеология, не психотерапия.
Нужно честно сказать: не все практикующие семейные расстановки разделяют эти взгляды. Многие, особенно в России и на Западе, работают в более мягких и модифицированных версиях метода. Многие не повторяют откровенно мизогинных или гомофобных высказываний Хеллингера. Многие утверждают: «Мы используем технику, но не идеологию».
Но здесь возникает важный вопрос. Если техника отделима от идеологии автора, чем, собственно, остаётся в ней техническое ядро? Расстановка фигур в пространстве и чтение их «ответов»? Однако этот приём используется в классической семейной психотерапии (Вирджиния Сатир, структурная семейная терапия Минухина) без мистической надстройки. Эти доказательные методы не требуют веры в «знающее поле» или «порядки любви». Они работают через признанные психологические механизмы: визуализацию, ролевую игру, коммуникативный тренинг, системное переосмысление.
Когда ученики Хеллингера говорят, что они сохраняют «технику» без его «идеологии», они часто на самом деле сохраняют именно мистическое ядро метода, а отбрасывают его самые публично одиозные высказывания. Но мистическое ядро — именно то, что делает расстановки псевдонаукой. Убрать его — и остаётся обычная ролевая игра, которую не нужно продавать за сорок пять тысяч рублей за выходной.
Профессиональная оценка семейных расстановок в современной научной литературе сводится к нескольким тезисам.
Первое. Метод не соответствует базовым критериям психотерапии: отсутствует структурированный процесс диагностики, нет чёткого контракта, супервизии, стандартов конфиденциальности (расстановки проводятся публично, в группе чужих людей), альтернативных методов при неэффективности, механизма информированного согласия.
Второе. Метод опасен для лиц с серьёзными психическими расстройствами. Участники с шизофренией, биполярным расстройством, тяжёлой депрессией и ПТСР получают мощную эмоциональную стимуляцию без какой-либо психиатрической поддержки. Задокументированы случаи острых декомпенсаций после расстановок, включая психотические эпизоды и, в редких случаях, суицидальные попытки.
Третье. Метод нарушает базовый кодекс этики психотерапии. Расстановщик примеряет на себя квазитерапевтическую маску, не имея под ней ровным счётом никакой квалификации психотерапевта. Что он делает? Он выворачивает наизнанку самые запретные семейные тайны клиента. И перед кем? Перед группой незнакомцев. Чужие глаза в упор разглядывают обнажённые раны. Но и это не всё. Он выносит приговор. Он раздаёт прямые предписания: «Поклонись матери!», «Прости отца!», «Откажись от прежнего партнёра!». На чём строятся эти жёсткие вердикты? На одном лишь субъективном «видении поля». Ни один из этих приёмов не имеет ни единого шанса выжить в рамках доказательной психотерапии.
Четвёртое. Метод коммерчески успешен именно потому, что не работает. Парадокс? Нет, холодная логика рынка. Представьте: если бы расстановка решала проблему за один раз, клиент уходил бы навсегда. Исчезал бы в неизвестности. Но она не решает. И клиент возвращается. Снова и снова. Почему? «Видимо, надо ещё поработать с родовой системой», — шепчет внутренний голос. «Видимо, есть ещё забытые предки». «Видимо, нужно провести расстановку с другими представителями». Каждая фраза — новый крючок. Каждое сомнение — новый виток. Участие превращается в многолетнюю зависимость от расстановщика. А зависимость — в стабильный, неиссякаемый источник его дохода.
И, наконец, самое болезненное — последствия для психиатрических пациентов.
Ко мне в практику они приходят неоднократно. Люди, годами ходившие на расстановки. Тридцатипятилетняя женщина. Начальные проявления биполярного расстройства. Три года подряд она посещала тренинги. Три года её «работали над родом». Три года ей твердили: «Вам надо принять ваших предков. Вам надо простить вашу мать. Вам надо встать на своё место в системе». Но что если симптомы — это не зов крови? Периодические гипомании с риском перехода в мании. Депрессивные эпизоды. Нарушения сна. Всё это безжалостно интерпретировалось как «родовые послания». Три года её истинная болезнь маскировалась под мистику. Когда она наконец переступила порог психиатрического кабинета, это был уже полноразвернутый маниакальный эпизод. Отсутствие критики. Реальный риск для её работы. Реальная угроза для её семьи. Она услышала диагноз впервые в жизни.
Ей тридцать пять лет. Три года назад можно было назначить литий или другой нормотимик, стабилизировать её состояние, дать ей нормально жить и работать. Вместо этого ей всё это время рассказывали про родовые программы. Из моего кабинета она вышла с рецептом и с ощущением, что три года её жизни были украдены.
Берт Хеллингер умер в 2019 году в возрасте девяноста трёх лет. Его коммерческая империя продолжает работу. Его метод продолжает продаваться — особенно активно в русскоязычном пространстве, где слабая регуляция психологических услуг делает этот рынок особенно прибыльным.
Каждый раз, когда я вижу рекламу очередного тренинга «Расстановки по Хеллингеру — измени свою родовую программу за один выходной», я думаю о той пациентке. О её трёх годах. О других таких же пациентах, которые до меня ещё не дошли. О тех, кто до меня так и не дойдёт.
И я пишу эту главу не потому, что хочу оскорбить какого-то конкретного расстановщика. Большинство из них — искренне верящие в свою работу люди, прошедшие дорогие тренинги и считающие себя помогающими специалистами. Я пишу эту главу для пациентов и их семей. Для тех, кто стоит перед выбором: куда обратиться с психологической проблемой, тревогой, депрессией или трудностями в семье.
Если вы читаете эти строки — остановитесь. Не идите к расстановщику. Это ловушка. Идите к клиническому психологу. К тому, чья подготовка подтверждена доказательной базой. Идите к психотерапевту, работающему в рамках когнитивно-поведенческой, системно-семейной, психодинамической или другой научно обоснованной модальности. Вы не уверены в человеке, в кабинет которого собираетесь войти? Тогда проверьте его. Попросите показать диплом государственного образца, членство в профессиональной ассоциации, список публикаций. Настоящий специалист спокойно протянет вам документы. Без обид. Без уловок. Псевдоспециалист обидится. Его лицо дрогнет. И он немедленно найдёт способ перевести разговор. Уведёт вас от сути. Опасайтесь этой тени.
Расстановки не исцелят вашу родовую программу. Её не существует. Есть ваша психика, ваше тело, ваша семья, ваше сегодняшнее окружение. С ними — реально работают. С «родовой программой» — нет. Потому что «родовой программы» не существует.
КРАСНЫЙ ФЛАГ. Если специалист объясняет ваши сегодняшние симптомы событиями из жизни ваших предков — «родовой травмой», «системными переплетениями», «непрощённым в роду» — перед вами не терапия. Причин ваших состояний в биографиях умерших людей не существует. Уходите.
24 / 36
Глава 20. ThetaHealing: откровение Вианны Стибал
1995 год. Крошечный американский городок Айдахо-Фолс, штат Айдахо. Мать трёх малолетних детей Вианна Стибал переступила порог кабинета врача. Боль — упрямая, тянущая, засевшая прямо в правом бедре — впилась в тело, не отпуская. Колоть или не колоть? Игла вошла в плоть. Биопсия проведена.
Шли годы. И тогда судебные следователи, копаясь в медицинских картах Вианны, наткнулись на одно-единственное слово. Ключ. Которое всё изменило. «Подозрение».
Результаты биопсии указывали на злокачественный процесс, но оставались недостоверными. Не диагностическими. Тень на снимке. Призрак болезни. Ни один врач на планете не поставил Вианне Стибал подтверждённого диагноза рака. Никто не прописал химиотерапию. Никто не предложил ампутацию ноги.
Это будет установлено в 2016 году Верховным судом штата Айдахо на основе экспертизы независимого эксперта доктора Кристиана Шалла, подтверждения её бывшего мужа, который дал показания под присягой, и анализа самих медицинских документов, приобщённых к делу.
Но в 1995 году, согласно рассказу Вианны Стибал, ей диагностировали «рак бедренной кости». Ей якобы сказали, что без химиотерапии или ампутации она умрёт. Стибал — натуропат, не имеющая медицинского образования — отказалась от стандартного лечения и вместо этого начала заниматься молитвой и медитацией. По её утверждению, она исцелилась за несколько минут — опухоль размером «девять дюймов» (около двадцати трёх сантиметров) исчезла сразу после того, как её «волновая активность мозга перешла в тета-диапазон» и она «установила прямую связь со Всевышним Творцом Всего Сущего».
С этой истории началась мировая индустрия под названием ThetaHealing. Или, если официально, ThetaHealing® — торговая марка, зарегистрированная в США в 2006 году.
Вот что скрывается за словами «медитационная техника тренировки». За «духовной философией» для «ума, тела и духа». За красивой вывеской на официальном сайте Вианны Стибал.
Тета-волны. Состояние глубокого расслабления. Именно туда, утверждает Стибал, практикующий должен погрузить свой мозг. И тогда — вот оно, откровение — становится возможным «прямое подключение к Творцу».
Дальше — больше. В этом состоянии, говорит она, можно мгновенно менять убеждения на уровне ДНК клиента. Стирать «ограничивающие установки». Лечить физические болезни. Очищать «родовые программы».
Но и это ещё не всё.
На одной из её британских лекций прозвучало заявление, от которого зал, должно быть, замер. Выращивать заново ампутированные конечности. Восстанавливать удалённые яичники.
Не метафора. Не аллегория. Буквально.
Вот так: расслабился, вошёл в тета-волны, подключился к Творцу — и рука на месте. Яичник снова работает. Убеждения переписаны прямо в спирали ДНК.
Вианна Стибал называет это медитацией.
Тета-волны. Частота 4–8 Гц. Регистрируются электроэнцефалографом — это факт. Во сне. В глубокой медитации. При сильном эмоциональном возбуждении. Всё подтверждено. Всё измеримо.
Но Стибал идёт дальше. Через тета-ритм, утверждает она, человек выходит на прямую связь с «Творцом Всего Сущего». И эта связь переписывает ДНК клиента.
Стоп. ДНК?
Генетика — наука точная. Нейронаука — тоже. Ни одна из них не знает ни одного механизма, которым тета-ритм мог бы менять генетический код. Ни одного эксперимента. Ни одной публикации. Ни одной строчки данных.
Реальный ритм. Реальные 4–8 Гц. Реальный сон. Реальная медитация. А вывод — пустота. Наукообразная обёртка на мифе. И клиент верит: цифры-то настоящие.
К «тета-волнам» добавились ссылки на квантовую механику (расхожая уловка современной псевдонауки), на закон притяжения, на эпигенетику. Все эти слова звучат впечатляюще. Все они вырваны из научного контекста и применены к утверждениям, к которым они не имеют никакого отношения.
Империя Стибал — не маленькая. Запомните это. ThetaHealing Institute of Knowledge. Сокращённо — THInK. Зарегистрирован в Айдахо-Фолсе. Один-единственный юридический адрес — и весь мир в придачу. Курсы. Сертифицированные «тета-хилеры». Десятки стран: Россия, Украина, Казахстан, Азербайджан. Список длинный.
А теперь — как всё устроено. Базовый курс. Хочешь практиковать — плати. Хочешь учить других — плати больше. Продвинутый уровень. Хочешь преподавать на верхних ступенях — плати ещё дороже.
Пирамида.
И на самой её вершине — одна женщина. Сама Стибал. Она регулярно «чанелит новую информацию от Творца» и продаёт доступ к этой информации через семинары. Каждый новый уровень, каждый новый тренинг, каждая новая порция «информации свыше» — с ценником.
Вопрос простой. Кто на самом деле платит за откровения — Творец или ученики?
В 2008 году Стибал сделала шаг, который оказался для неё роковым. Её институт начал предлагать «докторскую степень» в ThetaHealing. Эту степень рекламировали как «PhD», «Doctorate of Ministry», или просто «Doctorate». Студенты платили значительные суммы за дополнительные курсы, необходимые для получения этого диплома.
Кара Александр.
Молодая американка. Не наивная. Не случайная жертва. За «докторат» она заплатила настоящими деньгами. За плечами — бакалавриат с двойной специализацией: искусство и биология. Медицинский иллюстратор. Плюс незаконченная магистратура по нейронауке.
А потом она бросила Нью-Йорк.
Переехала в Айдахо-Фолс.
Ради чего?
Ради одного человека. Ради Стибал.
И поверила. Искренне. В историю об исцелении от рака.
Осенью 2008 года Александр и другие студенты начали задавать вопросы о легитимности «докторской степени». Выяснилось, что никакой доктората ThetaHealing не существует ни в одном государственном реестре учебных заведений. Что диплом, который получила Александр, — это просто табличка на стене.
Александр подала в суд. Её иск содержал три основных пункта: мошенничество, нарушение договора и требование о взыскании штрафных убытков (punitive damages).
В 2013–2015 годах в судах штата Айдахо слушалось дело Alexander v. Stibal. Слово в слово. Страница за страницей. На стол судьи легли медицинские записи самой Стибал — те самые, что касались её якобы «рака бедра» 1995 года.
И тут случилось то, чего никто не ожидал. Экспертное заключение доктора Кристиана Шалла прозвучало как приговор: результаты биопсии в этих записях показывают лишь подозрение на злокачественный процесс. Подозрение. Не диагноз. Никогда — не диагноз.
Ни один врач. Ни в одном документе. Ни разу за всю историю болезни Стибал не получила подтверждённого диагноза рака.
А теперь — самое страшное. Рекомендация ампутации или химиотерапии. Та самая, о которой она рассказывает публично. С тысяч трибун. В тысячах выступлений. Её нет ни в одном медицинском документе. Ни единой подписи. Ни единой строчки.
Пустота.
Бывший муж Стибал также дал показания под присягой: он подтвердил, что в 1995 году его жене «не говорили однозначно, что у неё был рак».
Основную часть иска Александр выиграла. Жюри присяжных присудило ей компенсацию в размере ста одиннадцати тысяч долларов по контрактному иску, семнадцати тысяч долларов по иску о мошенничестве и пятисот тысяч долларов карательных убытков. Последняя сумма была впоследствии сокращена окружным судом до трёхсот восьмидесяти четырёх тысяч долларов в соответствии с законодательством Айдахо.
2016 год. Верховный суд штата Айдахо. Папки с документами, доступные любому желающему, — дело Alexander v. Stibal, 161 Idaho 253, 385 P.3d 431. За сухими строчками скрывается приговор лжи. Суд частично отменяет решение нижестоящей инстанции по контрактному иску. Но по мошенничеству и карательным убыткам — удар молота. Железная поддержка.
Открываем мотивировочную часть. Что за утверждение Стибал? Она заявляла, что исцелила себя от рака с помощью ThetaHealing. Пауза. Рак. Исцеление. Но судебная машина не верит на слово. Человек, уверявший, что победил смерть силой мысли, сам оказался в капкане правды. Суд прямо указывает: это ложное заведомое заявление. Fraudulent misrepresentation. Доказанное? Да. Как? Ясными и убедительными доказательствами. Никаких полутонов. Маска сорвана.
Суд далее отметил, что Стибал «агрессивно маркетировала» свои курсы, используя историю собственного исцеления от рака; что эта история играла ключевую роль в решении Александр заплатить значительные суммы за обучение; и что коммерческая атмосфера THInK оправдывает присуждение карательных убытков.
Публичная реакция Стибал на это решение видна на её собственном сайте. Там она утверждает, что «суд просто хотел доказательств слова „диагноз“», что «решение было пристрастным против неё по религиозным мотивам», что «90% дела она выиграла», что «ThetaHealing никогда не был в суде по уголовному обвинению в мошенничестве». Последнее утверждение технически верно (дело было гражданским), но не меняет сути: суд установил факт мошенничества.
Как оценивают ThetaHealing независимые научные эксперты?
Офис научной и общественной информации Университета Макгилла (McGill Office for Science and Society) — авторитетный центр научной коммуникации в Канаде — классифицирует ThetaHealing как псевдонауку. В статье на сайте офиса (Джонатан Джарри, 2019) ThetaHealing подробно разбирается как псевдонаука; скептики на своём жаргоне называют такие мистические практики, выдающие себя за науку, словом woo — «мистическая чепуха».
Эдзард Эрнст знает, о чём говорит. Британец немецкого происхождения, врач, создатель первой в мире университетской кафедры комплементарной медицины в Университете Эксетера. Автор более тысячи научных публикаций. Всю жизнь он изучал альтернативные методы лечения. Не теоретик. Не дилетант. Человек, который десятилетиями вскрывал пустоту под оболочкой «чудо-исцелений».
И вот этот человек берёт ThetaHealing.
И произносит одно слово.
Криминальный.
Не «сомнительный». Не «недоказанный». Не «спорный».
Криминальный.
Почему?
Потому что за фасадом метода — продажа физически невозможных «исцелений».
Кому?
Серьёзно больным людям. Тем, кто держится за последнюю соломинку. Тем, кто готов отдать всё.
И Эрнст ставит точку: это не просто неэтичное поведение.
Это уголовно наказуемое деяние.
В любой адекватной юрисдикции.
RationalWiki, независимый научно-скептический ресурс, проводит простой расчёт: по словам самой Стибал, она «приняла около сорока тысяч клиентов», а её сертифицированные практики — ещё тысячи. Если бы метод работал хотя бы на уровне эффекта плацебо, в открытом доступе были бы тысячи задокументированных случаев исцеления от серьёзных заболеваний. Их нет. Есть только анекдотические свидетельства на сайте, не подлежащие проверке, и — значительно больше — жалобы от людей, которые заплатили, но не получили обещанного.
В России, Беларуси, Казахстане, Украине и Азербайджане ThetaHealing распространяется быстро. В русскоязычном Instagram десятки тысяч «сертифицированных практиков». Группы в мессенджерах, где «тета-хилеры» обмениваются опытом. Коучи, совмещающие ThetaHealing с расстановками, регрессивной терапией, «работой с родовым деревом», астрологией и таро.
Цены стандартные: сессия — от пяти до пятнадцати тысяч рублей за час. Обучение базовому уровню — от сорока до восьмидесяти тысяч за трёхдневный семинар. Продвинутые уровни — от ста до трёхсот тысяч. «Мастер-класс от Вианны Стибал лично» — до миллиона рублей, в зависимости от формата.
Что на самом деле получает клиент? Сеанс. Практик садится напротив. Закрывает глаза. Его дыхание замирает, мускулы лица расслабляются — он переходит в так называемое тета-состояние. Якобы считывает ограничивающие убеждения. Губы шепчут ритуальную фразу: «Всевышний Творец Всего Сущего, измени убеждение Х на убеждение Y». И жёстко: повторяй. Клиент покорно повторяет. Но чего стоит это тета-состояние? И можно ли вообще измерить чудо? В 2016 году немецкие учёные (Т. Хинтербергер и коллеги) решили это выяснить. Реальный эксперимент. На головы «хилеров» и их клиентов надели шапочки с электродами ЭЭГ. Холодные проводники касаются кожи. Считывание мозговой активности началось. Ждут всплеск тета-ритма. Ждут доказательство. Результат? Разрушителен. Никакого специфического тета-состояния у практикующих не зарегистрировано. Ноль. Пустота. А что же клиенты? Обычные изменения ЭЭГ. Такие же, как при любой медитации. Или при банальном расслаблении на диване. Никакого чуда. Только иллюзия.
А теперь — о том, что особенно важно для нашей книги, для этой именно главы.
Я — врач-психиатр. Я видел пациентов, которых сломали годы практики ThetaHealing. Тридцать восемь лет. Женщина. Тяжёлое депрессивное расстройство. Два года она ходила к «тета-хилеру» вместо того, чтобы начать приём антидепрессантов и психотерапию. Два года жизни, отданные тьме. Что ей сказали? «Энергетический блок в третьей чакре». Связан с «травмой из предыдущего воплощения». Мы это «переформатируем». Звучит как заклинание? Именно так. И за каждое слово — плата. Каждую неделю она отдавала пятнадцать тысяч рублей. Неделя за неделей. Пятнадцать тысяч. Шаг в пустоту. Она платила за собственное разрушение. Через два года эта женщина переступила порог моего кабинета. С суицидальными мыслями.
Другой случай. Мать. Подросток. Первый эпизод психоза. Недели уходили в пустоту. Она возила сына не к психиатру, а к «тета-хилеру». Верила: тот просто прочистит энергетические каналы. Но каналы не прочищались. Болезнь вгрызалась в мозг. Когда она наконец привезла его в больницу, время было упущено. Психоз развернулся во всю мощь. Острый бред сковал рассудок. То, что нейролептик снял бы за несколько недель при раннем начале, теперь выжигали два месяца госпитализации. Два долгих палатных месяца. Плата за слепую надежду.
Это не единичные случаи. Это системное явление. Каждый день, в сотнях городов постсоветского пространства, люди теряют время, деньги и жизнь, полагаясь на «тета-хилеров» вместо настоящей медицины.
Я пишу это не для того, чтобы Вианна Стибал поняла, что она не права. Она не поймёт. Её собственная экономическая заинтересованность в сохранении метода слишком велика. Я пишу это для пациентов и их семей. Для тех, кто стоит перед выбором: заплатить за «сеанс с Творцом Всего Сущего» или записаться к врачу-психиатру.
Ни одна сессия ThetaHealing не излечила ни одного психического расстройства. Ни единого. Почему? Гуру шепчут: метод «не раскрылся полностью». Мастер качает головой: «клиент недостаточно открылся». Адепты ищут оправдания: «энергия ещё не пришла». Но отбросьте этот шум. Вот разгадка. Исцеление требует одного: то, что вы делаете, должно хотя бы касаться реальных механизмов возникновения и лечения вашего расстройства. Точка входа. Конкретная мишень. Жёсткая физиологическая связь. ThetaHealing не просто далека от этих механизмов. У неё нет к ним никакого отношения. Никакого. Ни одного верифицируемого.
Опухоли, исчезающие на сеансах ThetaHealing? Загадка. Но у всякой загадки есть рациональный ключ. Первый вариант: опухоли, которых попросту никогда не было — как у самой Стибал. Иллюзия. Мираж. Второй вариант: опухоли тают лишь потому, что параллельно работает настоящая, подлинная медицина. Химиотерапия. Скальпель. Чудес не бывает. Депрессия, снятая за один сеанс? Впечатляет. Но дёргаем за нить — и снова пустота. Это лишь лёгкие ситуационные реакции. Они растворяются сами, как утренний туман, не оставив и следа в истерзанном теле. А шизофрения, которая «отступает»? Третий фокус. Либо её там никогда не было — лишь роковая диагностическая ошибка «хилера», — либо это естественная ремиссия, дремлющая внутри разума. Исцелению приписывают то, что с самого начала жило по своим жёстким биологическим законам.
Закрытое отделение. Застывшие тени на стенах. На койке — молодая женщина. Полгода её мать возила её к тета-хилеру. Полгода. Вместо аминазина. Шесть месяцев упущенного времени. И вот — решётка на окне.
У стекла — сорокалетний мужчина. Не моргая. Уставился взглядом в одну точку. Молчит. Два года он жил этим: Творец Всего Сущего изменит его ДНК. Два года. Бог не пришёл. ДНК осталась прежней.
А где-то за стенами отчаявшаяся пациентка с ОКР отдала триста тысяч рублей. Триста тысяч. И не получила ничего. Ничего, что могло бы её спасти.
Почему? Потому что методы спасения не продавались за эти деньги.
Это — не продажа колбасы. За колбасу, не соответствующую заявленным характеристикам, продавец несёт ответственность. За «связь с Творцом Всего Сущего», не соответствующую никакой реальности, продавец ответственности не несёт ни в одной юрисдикции постсоветского пространства.
К этой асимметрии мы ещё вернёмся.
КРАСНЫЙ ФЛАГ. Если вам обещают исцеление диагностированного заболевания — любого — через «энергию», «намерение», «перестройку ДНК» или «связь с Творцом», и особенно если при этом советуют «отпустить» лекарства, — вы разговариваете не с целителем. Вы разговариваете с причиной будущего рецидива. Уходите — и лекарства не отменяйте.
25 / 36
Глава 21. Рынок прошлых жизней: регрессология и «авторские методики»
В Instagram у одной русскоязычной специалистки, называющей себя «психологом, педагогом, основателем собственной онлайн-школы и „уникального авторского метода“, ведущим собственного шоу и автором книги-бестселлера», — стотысячная аудитория в социальных сетях.
Больше ста тысяч человек.
Для сравнения: научный медицинский журнал «Психиатрия и психофармакотерапия» в том же русскоязычном пространстве имеет тираж в несколько сотен экземпляров в печатном виде. Крупнейшая российская профессиональная ассоциация психиатров насчитывает около трёх тысяч активных членов. Крупнейший клинический психологический журнал имеет несколько тысяч подписчиков на своём интернет-сайте.
Один блог одного человека с несертифицированным методом имеет аудиторию, в десятки раз превышающую аудиторию всей российской профессиональной психиатрии. И это — только одна из нескольких десятков подобных фигур в русскоязычном пространстве.
Это — иллюстрация того, что на современном языке называется инфляцией авторитета в эпоху социальных сетей. О ней мы подробнее поговорим в главе о пандемии в соцсетях. А сейчас — о конкретном сегменте рынка, который этот авторитет производит и продаёт.
Регрессивная терапия, или регрессология, — это метод, при котором клиента якобы вводят в гипнотическое или «трансовое» состояние. Цель? «Вспомнить» события прошлого, часто — из предыдущих жизней.
Идея заманчива до озноба: нерешённые проблемы нынешней жизни — непонятные страхи, хронические болезни, трудности в отношениях, финансовые неудачи — суть не что иное, как «отголоски» травм, полученных в предыдущих воплощениях. Но что, если проникнуть в ту тьму? Вспомнить эти травмы, «проработать» их, и тогда травмы растворятся, а нынешняя жизнь наладится.
Вот что стоит за этим. Цепочка длиной в тысячелетия. Индуистская и буддийская концепции реинкарнации. Французский спиритизм XIX века — Аллан Кардек. Американский нью-эйдж середины XX века. Три потока. Одна идея.
Но кто превратил древнюю веру в западную технологию?
Американский гипнотерапевт Майкл Ньютон. Годы жизни: 1931–2016. Автор двух книг — «Путешествия души» и «Предназначение души». Именно он стал ключевым теоретиком современной регрессологии в её западной форме.
И вот здесь — самое неожиданное.
Ньютон утверждал: во время регрессивного гипноза пациенты описывают не только прошлые жизни. Они говорят о другом — о «пространствах между жизнями». Там, по их словам, души планируют следующее воплощение, встречаются с «духовными наставниками» и предстают перед «советами старейшин».
Прошлая жизнь — лишь вход. За дверью — план на следующую.
Другой влиятельной фигурой была Долорес Кэннон (1931–2014), американский гипнотерапевт, которая развивала метод «квантового исцеляющего гипноза» — Quantum Healing Hypnosis Technique (QHHT).
На русскоязычном пространстве регрессология распространилась в 2000-е — 2010-е годы как составная часть более широкого движения «эзотерической психологии». Постепенно она стала отдельной индустрией с собственной иерархией, обучающими центрами, сертифицирующими структурами.
Что говорит о регрессивной терапии серьёзная наука?
Реинкарнация — миф? Или научная реальность? Ответ лежит не в туманных пророчествах, а в строгих лабораториях. Учёные годами искали физические, биологические, генетические или нейрональные механизмы, которые могли бы сохранять и передавать информацию о прошлых жизнях. Ни одного. Ноль. Пустота. Ни единого подтверждения. Ни одной зацепки. Всё, что остаётся сторонникам реинкарнации, — это вера. И это их право. Но наука говорит иное: мозг, память, гены — всё, что мы знаем о них, противоречит идее переселения душ. Реинкарнация? Красиво. Но это не наука.
И вот здесь начинается самое опасное. Регрессивный гипноз — процедура, которая в научной психологии давно и официально считается практикой повышенного риска, способной порождать ложные воспоминания (false memories).
Это не догадка и не гипотеза. Это хорошо изученный феномен.
За ним стоит имя — Элизабет Лофтус, профессор Калифорнийского университета в Ирвайне. Несколько десятилетий она ставила один эксперимент за другим, и эти эксперименты стали классикой.
Что она показала?
Человеческий мозг под направленным давлением гипнотизёра, психотерапевта или следователя способен генерировать воспоминания — полностью выдуманные, события, которых никогда не было.
И вот парадокс, от которого стынет кровь: для самого человека эти воспоминания абсолютно достоверны. Он не врёт, не симулирует. Он действительно помнит.
В 1980-е — начале 1990-х в Северной Америке случилась настоящая эпидемия так называемых «восстановленных воспоминаний» о сатанинском ритуальном насилии. Тысячи взрослых женщин под руководством психотерапевтов-регрессологов «вспоминали», как в детстве их родители участвовали в сатанинских обрядах, приносили в жертву детей и проводили ритуальные изнасилования. На основании этих «воспоминаний» разрушались семьи, возбуждались уголовные дела, а невиновных родителей сажали в тюрьмы. Впоследствии значительная часть этих дел была пересмотрена, обвинительные приговоры отменены, а метод «восстановления воспоминаний» признан опасной псевдотерапией. Американская психологическая ассоциация в 1990-е опубликовала официальный документ, предостерегающий от его применения.
Если это касается «восстановленных воспоминаний» о текущей жизни — тем более это касается «воспоминаний» о жизнях предыдущих. Здесь даже спор о возможной реальности травмы не имеет смысла: реальности просто нет.
Что же происходит на сеансе регрессивной терапии?
Клиент погружен в гипнотическое расслабление. Тело тяжёлое, пульс замедлен. И тут — серия наводящих вопросов: «Посмотрите на свои ноги — какую обувь вы носите? Это песок вокруг вас или каменная брусчатка? Что на вас надето — платье или доспехи? Мужчина вы сейчас или женщина? Какая эпоха?» Мозг, простимулированный этими вопросами, мгновенно запускает генерацию образов. Чаще всего — ярких, эмоциональных, пугающе детальных. Что это? Прозрение? Воскрешение забытых жизней? Нет. Это называется конфабуляция. Безжалостное производство правдоподобных, но абсолютно ложных воспоминаний.
Затем «регрессолог» направляет эти образы в желаемую сторону: «А теперь посмотрите, почему у вас в этой жизни страх воды? Кто это делает с вами? Что он говорит?» И клиент «вспоминает», что в прошлой жизни он утонул, был утоплен или утопил кого-то. После завершения «регрессии» регрессолог предлагает интерпретацию: «Ваш нынешний страх воды связан с этой травмой. Мы её проработали. Теперь страх должен пройти».
Иногда страх действительно проходит — на некоторое время. Этот эффект хорошо знаком специалистам доказательной психотерапии: переживание связного нарратива о своём страхе может принести временное облегчение. Так работает плацебо. Так работает исповедь. Так работает разговор с другом. Специфического эффекта регрессивной терапии в этом облегчении нет.
А потом страх возвращается. Потому что реальные механизмы его возникновения не затронуты. И клиент возвращается на следующий сеанс. «Видимо, нужно копнуть глубже». «Есть ещё более ранняя травма, в ещё более далёкой жизни». Процесс может длиться годами.
На русскоязычном пространстве за последние пятнадцать лет выросло целое поколение «специалистов», чей бизнес построен на этой схеме. Среди них можно выделить несколько типов.
Первый тип — относительно скромные практики, работающие в узком кругу клиентов, не претендующие на широкую известность. Их услуги стоят от трёх до пятнадцати тысяч рублей за сеанс. Они редко выходят в публичное поле.
Второй тип — средние блогеры, у которых от тысячи до ста тысяч подписчиков в социальных сетях. Они ведут Instagram-аккаунты, проводят онлайн-вебинары, продают курсы самостоятельного изучения. Цены — от двадцати до ста тысяч рублей за курс.
Третий тип — крупные инфлюенсеры. Сто тысяч подписчиков и более. Многотысячные мероприятия в арендованных залах. Книги-бестселлеры. Собственные «школы». Иногда — шоу на YouTube или в других медиа. Доходы — десятки миллионов рублей в год.
Ярким представителем третьего типа является российская фигура, которую я уже упоминал выше. Её публичная биография, насколько она изложена в её собственных соцсетях и открытых источниках, выглядит так. Начинала карьеру как регрессолог — то есть практик «вспоминания прошлых жизней» в классическом смысле. Затем перешла к более широкой деятельности: «расстановки по Хеллингеру», «работа с родовой программой», авторские тренинги. В какой-то момент произошёл ребрендинг: отказ от прямой ссылки на «прошлые жизни» и переход к «авторскому методу».
Свой метод она называет «уникальной авторской технологией». Согласно её публикациям, суть метода — помочь клиенту «осознать свою роль в создании собственной реальности», «признать правду о себе», «стать причиной своей жизни». Ею написана книга-бестселлер о «принятии причинности своей жизни»; еженедельно выходит её авторское шоу.
На уровне формулировок это звучит не так плохо. «Признать свою роль», «стать причиной своей жизни» — это тезисы, которые могут прозвучать в доказательной психотерапии (когнитивно-поведенческая терапия действительно работает с темой ответственности клиента за свои решения; терапия принятия и ответственности — ещё прямее). Проблема не в формулировках. Проблема — в содержании конкретных сеансов, в методах, в квалификации, в результатах.
Конкретное содержание сеансов у этой специалистки, как показано в её собственных публичных выступлениях и в фрагментах, выложенных в открытый доступ, часто включает работу с «прошлыми жизнями», «родовыми программами», «коллективным бессознательным». Клиенту говорят, что его нынешняя проблема — это «карма», «родовой сценарий», «невыполненная задача души». Затем это «прорабатывают» через визуализации, разговоры с «внутренним ребёнком», «родовые прощения». Всё то же самое, что делает любой регрессолог, но под новым брендом.
Идеальная траектория. Сценарий выверен до миллиметра.
Публичное восприятие метода трещит по швам. «Расстановки Хеллингера» или «регрессивная терапия» — эти названия больше не вызывают восторга. Они вызывают отторжение. В прессе появляется критика. Скептики обнажают зубы. Разоблачительные статьи одна за другой бьют точно в цель.
И что же делают практикующие?
Они меняют название.
Мгновенная перекраска. «Расстановщики» сдирают старый ярлык и становятся «системно-феноменологическими терапевтами». «Регрессологи» сбрасывают кожу, превращаясь в «специалистов по методу Х». Суть? Метод остаётся тем же. Меняется только упаковка.
Это стратегия выживания индустрии в условиях растущей критики. Похожий подход используется в коммерческой сфере, когда продукт получает плохую репутацию: его переименовывают, меняют дизайн, корректируют рекламу. Только в данном случае предмет продажи — не печенье, а психологические услуги для людей, испытывающих душевную боль.
Здесь нужна предельная ясность. Я не подаю иск против этой специалистки. Я не выдвигаю уголовных обвинений. Но взглянем на факты. Вся цепочка её приёмов — выложенная в открытых источниках, доступная каждому — не имеет научной базы. Ноль. Пустота. Почему тогда тысячи людей несут ей деньги? Ответ жесток: её коммерческая модель бьёт точно в цель. Она хладнокровно эксплуатирует психологическую уязвимость. Людей берут на крючок их же собственные страхи и боль. Это — моя профессиональная оценка. И она выкована не из слухов. Её фундамент — материалы, открытые всему миру. Но представьте: однажды специалистка сделает иной выбор. Отбросит мистику «прошлых жизней». Срежет оккультные «родовые программы». Перейдёт к доказательной психологии — к научной истине. Я первый буду этому рад.
Проблема не в конкретном человеке. Проблема в индустрии. В сотнях и тысячах людей, работающих по тем же схемам. В отсутствии регулирования. В том, что человек с высшим психологическим образованием из университета государственного образца и человек, прошедший трёхдневный платный курс по «методу Х», юридически равны в праве называть себя «психологом» и брать деньги за «консультации».
Хочу рассказать один конкретный клинический случай. Детали изменены для сохранения анонимности, но суть — сохранена.
Ко мне на приём пришла женщина тридцати восьми лет. Назовём её Айгюн. У неё — типичное тревожное расстройство с паническими атаками. Первый эпизод — в тридцать два года, после развода. Далее — нарастание: панические атаки, избегание общественного транспорта, агорафобия, бессонница, тошнота.
За шесть лет до встречи со мной Айгюн обращалась не к психиатру. Сначала, по её словам, она «не хотела сидеть на таблетках». Её подруга порекомендовала «хорошего психолога-регрессолога». Стоимость — восемь тысяч рублей за сеанс. За два года Айгюн прошла примерно сорок пять сеансов. Общая стоимость составила около трёхсот шестидесяти тысяч рублей.
На этих сеансах Айгюн «вспомнила» не меньше четырёх своих «прошлых жизней». Она была крестьянкой во Франции XIV века, мужчиной-торговцем на Ближнем Востоке, девочкой, утонувшей в реке, и воином, погибшим в битве. Каждая из этих жизней завершилась мучительной смертью.
Каждое из этих «воспоминаний» регрессолог привязывал к её нынешним симптомам. Пазл складывался в пугающую картину.
«Вот почему вы боитесь выходить на улицу — в прошлой жизни вас там убили». Слово — и мозг пронзает ледяной укол узнавания.
«Вот почему у вас приступы удушья — в прошлой жизни вы утонули». Фантомная вода захлёбывает горло. Но как? Неужели тело помнит? Или чужую смерть просто скармливают её страху?
Панические атаки не проходили. После каждого сеанса было «облегчение» на несколько дней — а потом снова накатывало. Регрессолог говорил: «Вы пока ещё не прошли самый глубокий слой. Нужно продолжать».
Когда Айгюн пришла ко мне, она была в состоянии истощения. Клинически — тревожное расстройство с паническими атаками, не в лечении. Никакой шизофрении, никаких прошлых жизней. Обычное расстройство, которое отлично лечится когнитивно-поведенческой терапией плюс, при тяжёлых формах, СИОЗС.
Мы начали лечение. Через полгода — значимое улучшение. Через год — практически полная ремиссия. Стоимость — обычная стоимость настоящего лечения, примерно одна десятая от того, что Айгюн заплатила регрессологу.
Эти триста шестьдесят тысяч рублей нельзя вернуть. Эти шесть лет жизни — тоже.
И здесь я возвращаюсь к центральной мысли этой книги.
Айгюн не безумна. Айгюн — обычный человек. Умная женщина с высшим образованием, с работой, с семьёй. Она искала помощь. Ей порекомендовали. Она пошла.
Безумна ли подруга, которая её порекомендовала? Нет. Это добрая подруга, у которой самой был похожий опыт, и она искренне хотела помочь.
Безумен ли регрессолог? Интересный вопрос. Формально — нет, у него нет психиатрического диагноза. Но он всерьёз заявляет, что помнит прошлые жизни клиентов, и связывает их нынешние симптомы с французским XIV веком, — эти утверждения ближе к психотическим переживаниям, чем к научной практике. Только он не страдает. Он зарабатывает.
Вот вопрос, который бьёт током сквозь каждую страницу этой книги: кто из них безумен?
Один — в острой палате. Диагноз: шизофрения. Он шепчет врачам, что слышит голос своего предка. Реакция мгновенна: антипсихотики. Укол. Его мир стремительно сжимается до четырёх больничных стен.
Другой — в самом центре Москвы. Открыто заявляет: «Я каналирую голоса прошлых жизней своих клиентов». Сто тысяч глаз жадно следят за ним в социальных сетях. Гонорар за сеанс — восемь тысяч рублей. Психиатрический стационар — никогда. Диагноз — никогда. Дисциплинарное взыскание — никогда.
Один слышит голос предка — и получает укол. Другой слышит голоса чужих прошлых жизней — и получает деньги.
Кто здесь в состоянии безумия?
Это не риторический вопрос. Это — вопрос, на который в современном мире пандемии безумия нет правового ответа. А должен быть.
КРАСНЫЙ ФЛАГ. Если причину ваших проблем ищут в «прошлых жизнях» или в «вытесненных воспоминаниях», которые вам предлагают «вспомнить» под гипнозом, — знайте: наука о памяти показала, что такими методами воспоминания не извлекаются, а создаются. Вы уйдёте с сеанса с чужой биографией и своим прежним диагнозом. Уходите раньше.
26 / 36
Глава 22. Хаббард и дианетика: продавцы сфабрикованного счастья
Третьего сентября 1950 года в нью-йоркском журнале New York Herald Tribune Book Review появилась рецензия на книгу, которая, по словам её собственного автора, представляла собой «поворотный пункт для человечества, сравнимый с открытием огня и более значимый, чем изобретение колеса и арки».
Тридцать девять лет. Американец. Лафайет Рональд Хаббард. Он предпочитал скрываться за инициалами — Л. Рон Хаббард (1911–1986). Бывший офицер резерва ВМС США. Писатель-фантаст средней популярности, сотни рассказов и повестей: научная фантастика, приключения, вестерны. Теперь этот человек заявлял нечто совершенно иное.
Книга называлась «Дианетика: современная наука душевного здоровья».
Что, если единый корень всего зла найден? Хаббард утверждал: он открыл единственный источник. Всех неврозов. Психозов. Преступности. Психосоматических заболеваний. Один исток для бесконечного человеческого страдания — и он вскрыт. Но главное было впереди. Эффект разоблачения: Хаббард заявлял, что владеет методом, позволяющим полностью излечивать все расстройства. Абсолютно все.
Человек, взявший эту книгу для рецензии, не был рядовым критиком.
Эрих Фромм. 1900–1980.
К тому моменту — одно из самых громких имён в мировом психоанализе. Немецкий еврей. После 1933 года не вернулся в Германию — бежал от нацистского режима и в 1934 году переехал в США. Один из основателей неофрейдизма, направления, соединившего идеи Фрейда с социальной и культурной теорией. Автор уже вышедших книг: «Бегство от свободы» (1941), «Человек для самого себя» (1947).
Его эрудиция в психоанализе? Практически непревзойдённая. Его авторитет в области душевного здоровья? На момент публикации — почти абсолютный.
И вот этот человек — с таким именем, с такой биографией, с таким весом — садится писать рецензию.
Рецензия Фромма на дианетику называлась прямо: «Искателям готового счастья».
Фромм начинал рецензию с констатации положения дел в обществе. Никогда раньше, писал он, люди не интересовались так активно психологией и искусством жизни, как во второй половине XX века. После ужасов мировой войны, после крушения многих прежних ценностей, после разочарований в идеологиях миллионы людей ищут ответы на вопросы о смысле жизни, о собственном счастье, о том, как строить отношения и как работать над собой. Это — естественное движение души, и в принципе хорошее.
Но среди книг, отвечающих на эту нужду, выделяются два разных типа. Одни — разумные, серьёзные, основанные на реальных знаниях — помогают человеку трудиться над собой, понимая, что подлинное развитие требует времени, усилий и честности перед самим собой. Другие — льстящие лени, обещающие сфабрикованное счастье за малую цену и в короткий срок. «Дианетика», писал Фромм, — новейшая в ряду таких книг. И её автор, Хаббард, пользуется всеми составляющими «формулы успеха, причём с удивительным отсутствием всякого смущения».
Что именно обещает Хаббард?
Всё.
Абсолютно всё.
Любое психическое расстройство. Любую психосоматическую боль.
Он утверждает, что нащупал корень. Единственную причину всех недугов разом.
Он называет их «энграммами».
Невидимые шрамы. Отпечатки пережитого кошмара. Они капканами застыли в «реактивном уме», парализуя работу «аналитического ума».
Вдумайтесь: один механизм — и для психоза, и для язвы желудка, и для мигрени. Одна причина — для всего списка болезней человечества.
Но стоит лишь с помощью его техники выжечь, «очистить» плоть и разум от этих энграмм — и происходит разрыв цепи.
Перед вами клир.
Clear.
Человек, сбросивший болезни. Человек, забывший про невротические реакции.
Интеллект — выше среднего. Память — безупречна. Психическое здоровье — безукоризненно.
Идеальная машина. Идеальный контроль.
Книга Хаббарда, писал Фромм, ссылается на «философские основания» самого разного толка: древних индусов, ранних греков и римлян (включая Лукреция), произведения Фрэнсиса Бэкона, исследования Дарвина, отдельные мысли Герберта Спенсера. Но подлинная связь между дианетикой и этими учениями, продолжал Фромм, близка к нулю. Дианетика «без сомнения, не вытекает из этих учений».
Вместо этого, заключал Фромм, «Дианетика» представляет собой нечто совсем иное: плохо понятый и перевёрнутый фрейдизм, приправленный новыми словами и экспериментами с регрессией эпохи гипнотизма. Человек в дианетике — не сложное, многомерное, открытое к свободе существо, описанное в великих восточных и западных традициях. У Хаббарда человек — машина, механизм, инженерная система. Работа с ним сводится к нажатию кнопок. «В такой инженерной науке, как Дианетика, мы работаем, нажимая кнопки», — так Хаббард сам характеризовал свой метод. Ничего не нужно знать или понимать; достаточно применять хаббардовскую теорию энграмм.
Фромм вынес жёсткий приговор. «Книгу Хаббарда, — писал он, — трудно всерьёз рассматривать в качестве вклада в науку о человеке. Зато её нужно со всей серьёзностью считать симптомом опасной тенденции. Если бы это была просто предельно упрощённая популяризация ранних теорий Фрейда, это было бы чем-то безобидным. Но „Дианетика“ — выражение духа, диаметрально противоположного учению Фрейда».
Рецензия Фромма — документ 1950 года. В тот момент Хаббард был всего лишь одним из множества популярных авторов книг о «самопомощи». Никто ещё не догадывался, во что превратится его движение через десятилетие.
1952 год. Хаббард делает ход. Дианетика — лишь эскиз. Теперь на сцену выходят они — «душевные существа». Тэтаны. Бесконечный цикл перевоплощений. И главный шок: захват. Злые инопланетные цивилизации поработили их миллионы лет назад. Кровь стынет. Мы — марионетки космической тюрьмы? Хаббард нанёс удар. Новое учение получило имя: «Саентология». Scientology. Перевод бьёт как молот: «наука о знании».
1953 год. Следующий шаг. Хаббард регистрирует Церковь Саентологии. Формально — религиозная организация. Реальность? Налоговые льготы в США. Идеальное прикрытие. Деньги потекли рекой.
Прошли десятилетия. То, что начиналось как доктрина, разрослось в нечто чудовищное. Международная корпорация. Тысячи сотрудников. Десятки тысяч штатных работников. Собственный флот. Собственные «образовательные центры». Контроль над значительной частью собственности и капитала. Империя, построенная на тэтанах и налоговых льготах, сомкнула свои тиски.
Фромм этого ещё не мог предвидеть в 1950 году. Но проницательность Фромма оказалась удивительной. Он уже тогда увидел в дианетике то, что через несколько десятилетий превратится в одну из самых конфликтных религиозных корпораций мира.
Я не буду в этой книге подробно разбирать Саентологию как организацию. Это — отдельная тема, заслуживающая собственных монографий. Их уже достаточно: я отсылаю читателя к работам Лоуренса Райта «Going Clear», Александра Скородумова «Анти-саентология: критика доктринальных основ и технологий хаббардизма» и другим. Но вглядитесь в этот список. Судебные процессы. Уголовные дела. Внутренние скандалы. Бегства бывших адептов. Разрушенные семьи. Финансовые махинации в разных странах мира. Что скрывает империя, чья история соткана из таких фактов? Ответ знают суды. Во Франции в 2009 году её структуры осуждены за организованное мошенничество; в Бельгии же суд в 2016 году её оправдал. Германия отказывает ей в статусе религии. Россия в 2015 году ликвидировала центральную «Церковь Саентологии Москвы» по решению Мосгорсуда.
Но для нашей книги важно не это. Важно то, что саентология и дианетика занимают определённую нишу в структуре пандемии безумия. И эту нишу важно понять.
Ниша Хаббарда устроена иначе, чем ниша Хеллингера или Вианны Стибал.
Хеллингер и Стибал работают в формате индивидуальных услуг. Клиент платит за сеанс, приходит, получает сеанс, уходит. Отношения заканчиваются — или возобновляются, если клиент решит вернуться.
Хаббард создал нечто иное. Тотальную организацию. Машину, которая шаг за шагом пожирает жизнь адепта, становясь её единственным содержанием. Как это начинается? С обманчивой простоты. С дешёвой наживки. Бесплатный «тест личности» в любом из центров — мягко, безобидно, как рука, легко ложащаяся на плечо. Первый курс — «Диагностика» — стоит лишь небольшую сумму. Монета, упавшая в щель, и механизм тихо щёлкнул. Затем — курс «Коммуникация». Шаг. Ещё шаг. Человек уже внутри. Дальше — продвинутые уровни. «Ступени моста». The Bridge to Total Freedom. Мост к тотальной свободе. Каждая следующая ступень дороже предыдущей. Запах чужих денег уже не отпугивает. Каждая отнимает больше времени. Пульс привыкает к новому ритму. Каждая ступень — ещё один отрезанный канат. Семья. Друзья. Работа. Внешняя жизнь истончается, теряет плоть, отваливается, как мёртвая кожа. А невидимая нить натягивается всё сильнее. И привязывает. Намертво. К организации.
На определённом уровне адепт узнаёт «секретную доктрину» — миф о Ксену, злом галактическом диктаторе, который семьдесят пять миллионов лет назад привёз на Землю миллиарды душ инопланетных существ, сжёг их в жерлах вулканов, и их рассеянные «тэтаны» до сих пор прикрепляются к живым людям и вызывают все наши несчастья. Эту доктрину, до её раскрытия в 1980-е годы журналистами, адепты получали только после многих лет и десятков тысяч долларов, потраченных на «мост». Саентологи отрицают её наличие; документы, приобщённые к многочисленным судебным процессам, её однозначно подтверждают.
Для нашей темы важно: дианетика — фундамент этой пирамиды. Именно с неё начинается путь адепта. И именно рецензия Фромма — первое серьёзное академическое осуждение этого фундамента. Рецензия, написанная за три года до того, как появилась сама Саентология как организация.
Теперь — почему это всё важно для нашей книги о пандемии безумия?
Потому что Хаббард иллюстрирует ещё один механизм, которым пользуется современная псевдонаука в области душевного здоровья.
Первый механизм — мистический. Им пользуются Хеллингер и Стибал. Клиенту говорят: «У вас есть родовая программа / блокирующее убеждение в ДНК, и мы её проработаем через связь с полем / Творцом». Всё отсылает к невидимым силам, не подлежащим проверке.
Вот второй механизм. Псевдонаука.
Хаббард — её главный оператор. Заметьте: он почти никогда не произносит слово «дух». Не говорит об «энергии». Словарь другой. «Инженерная наука». «Реактивный ум». «Аналитический ум». «Энграммы». И — ударная фраза — «единственный источник всех неврозов».
Что это? Язык. Но какой? Мимикрия. Под научный. Под техничный. Под современный.
Теперь — деталь. Прибор. «Е-метр». Электроды. Корпус. Похож на примитивный гальванометр. Выдаётся за научный прибор. И что он делает? «Измеряет энграммы».
Вдумайтесь. Измеряет. Энграммы.
Один вопрос. Где доказательства?
Разница между мистикой и псевдонаукой — в прицеле. В целевой аудитории. Мистика берёт тех, чей разум уже открыт «духовному» языку. Кто готов верить. Псевдонаука бьёт точнее. Её цель — люди рациональные, опирающиеся на логику, но без достаточной подготовки, чтобы отличить настоящую науку от её имитации. Они отворачиваются от «духовного», смеются над ним и именно поэтому абсолютно беззащитны перед языком псевдонаучным. Инженер, финансист, программист — они становятся жертвами именно этой категории мошенничества. Расстановщик? «Это всё мракобесие», — скривится инженер. Он туда не пойдёт. Но саентологический центр? «Это вроде как наука», — кивнет он. И шагнёт прямо в ловушку.
Третий механизм — к нему мы вернёмся в главе 25 — это авторитет социальных сетей. Там уже не нужна ни мистика, ни псевдонаука. Достаточно харизмы и количества подписчиков.
Все три механизма работают на одном и том же фундаменте: на пробелах, которые оставляет научная психиатрия, — на недостатке качественной и доступной помощи, на длинных очередях к врачу, на недоверии к «пилюлям», на страхе перед диагнозом, на естественном желании получить быстрый и простой ответ на сложный вопрос.
И ещё одна важная мысль, которую необходимо произнести прямо.
Хаббард, как и Хеллингер, как и Стибал, не возник из пустоты. Он возник как ответ на реальную проблему. Эта проблема — слабость и ограниченность научной психиатрии его эпохи.
1950 год. «Дианетика» уже написана. А психиатрия — в руинах.
Больницы переполнены. Не ранеными. Не острыми случаями. Хроническими. Людьми, которые не уходят — их некуда отправить. Они просто лежат. Годами.
Лоботомия? Признанное научное лечение. Несколько месяцев назад, в 1949 году, Эгаш Мониш получил за неё Нобелевскую премию. По медицине. За разрезание мозга.
Инсулиновые комы. Стандартная процедура. Больного вводят в кому — нарочно, на часы, — чтобы вывести из психоза. Или не вывести.
Электрошок. Без анестезии. Тело выгибается дугой. Зубы крошатся. Это лечение.
А первый антипсихотик — хлорпромазин — ещё не вышел в клинику. До него два года.
Психотерапия? Да. Психоаналитическая. Долгая. Дорогая. С неясной эффективностью.
Вот из какой ямы всё это росло. Вот какая альтернатива стояла на повестке дня.
Человек, страдающий тревогой, депрессией, семейными проблемами, психосоматикой, приходил к психиатру — и либо ничего не получал, либо его отправляли на лоботомию. Альтернативы — почти не было.
В этот вакуум пришёл Хаббард. Он сказал: «Приходите ко мне. Я — наука. Я лечу всё. Быстро. Надёжно. Дёшево (вначале)». И тысячи людей пошли. Не потому, что они глупы. А потому, что настоящая медицина им предложить ничего не могла.
Это — важный урок. Пандемия безумия питается не только отчаянием жертв и алчностью целителей. Она питается реальным вакуумом — чёрной дырой, которую оставляет научная медицина: недоразвитая, недофинансированная, плохо организованная, этически проблемная.
Кто раздувает этот огонь? Каждый психиатр, опустивший руки перед пациентом. Каждая система здравоохранения, где люди гаснут в полугодовом ожидании специалиста. Каждое государство, отворачивающееся от программ психического здоровья. Каждая школа, хранящая молчание о гигиене психики.
Каждый из них — соучастник.
Наш ответ — не только разоблачать мошенников. Наш ответ — строить настоящую психиатрию, которая будет доступной, научной, этичной, своевременной. Только тогда вакуум перестанет формироваться. Только тогда у тысяч предложений «готового счастья» исчезнет рынок.
Эрих Фромм прожил ещё тридцать лет после той рецензии. Он умер в Швейцарии в 1980 году. Он успел увидеть расцвет Саентологии, но не успел увидеть её упадок — который, впрочем, до сих пор не наступил. Его предостережение 1950 года до сих пор актуально. И будет актуальным, пока существует человеческая потребность в быстром и простом ответе на вопрос, как быть счастливым.
Ответа не существует. Есть только путь. И путь этот — не то, что предлагают Хаббард, Стибал, Хеллингер, регрессологи и тысячи их сегодняшних подражателей.
Путь — это доказательная медицина, доказательная психотерапия, честная работа над собой, и признание того, что душевная жизнь сложна и не поддаётся инженерной оптимизации. Это звучит менее красиво, чем «нажимая кнопки». Зато — работает.
КРАСНЫЙ ФЛАГ. Если метод требует «уровней», «ступеней» и «посвящений», каждый следующий из которых дороже предыдущего; если полная картина учения открывается только «продвинутым»; если ушедших из метода объявляют врагами — перед вами не школа и не терапия. Перед вами воронка. Из воронок выходят сразу или не выходят совсем.
27 / 36
Глава 23. Внутри самой профессии: когда контроль качества отсутствует
До сих пор в этой части я говорил о внешних угрозах научной психиатрии: о донаучных практиках, дожатых до индустрии, и о псевдомедицинских направлениях, выросших рядом с медициной.
В этой главе я должен сказать о внутренней угрозе. Об угрозе, исходящей изнутри самой профессии. Это самая болезненная для меня часть книги. Потому что я здесь пишу не о чужих людях, не о хеллингерах и стибалах, а о своих коллегах. О тех, с кем я сидел в одной ординатуре. О тех, у кого учился. О тех, кто формально имеет такие же дипломы и такую же должность, как я.
Но не сказать об этом нельзя. Потому что замалчивание проблемы — одна из главных причин её существования. И потому что пандемия безумия питается не только внешними мошенниками, но и внутренней слабостью самой профессии.
Я приведу три случая. Все они — из моей собственной практики. Детали изменены для сохранения анонимности. Суть — сохранена.
Случай первый. Молитва вместо нейролептика
2001–2003. Я учился в клинической ординатуре Санкт-Петербургского научно-исследовательского психоневрологического института имени В. М. Бехтерева. Одно из старейших учреждений. Одно из самых авторитетных академических психиатрических центров на всём постсоветском пространстве. За этими стенами — загадка. Как этот институт устоял? Ответ скрыт в дате. 1907 год. Основатель — Владимир Михайлович Бехтерев. Один из крупнейших нейроморфологов и психиатров мирового уровня. Человек, заглянувший в самые глубины мозга. Что он оставил после себя? Сегодня это НМИЦ. Многочисленные научные подразделения. Публикации в мировых журналах. Признание среди специалистов. Тайны разума хранятся здесь.
Второе отделение. Дверь за мной закрылась, и я оказался в вотчине профессора Виктора Давыдовича Вида — имени, которое на всём постсоветском пространстве произносят с уважением. Один из самых признанных психиатров-психотерапевтов психоаналитической ориентации. Но почему именно он? Что стояло за этой репутацией?
Виктор Давыдович — человек огромной культуры, колоссального клинического опыта и международного признания. Его книги — по психотерапии шизофрении, по психодинамике — стали учебными текстами для целого поколения русскоязычных психиатров. Каждая страница — код. Каждая теория — ключ к разуму, ускользающему в бездну.
Учиться у него — привилегия. Я ценю её до сих пор.
Но в том же отделении работал другой коллега — назову его доктор С. Взрослый, пожилой человек, работавший в институте уже много лет. По диплому — психиатр. Опытный клиницист. Уважаемый пациентами за внимательность и мягкость.
Доктор С. был глубоко религиозным христианином. В этом не было бы ничего особенного — личная вера каждого человека есть его право. Проблема возникала в том, как доктор С. соединял свою веру со своей клинической практикой.
Он писал молитвы. Собственной рукой. На листке бумаги. И передавал пациенту — с указанием: читать столько-то раз в день.
Не как духовную практику. Не как дополнение к лечению — с согласия человека, который понимает: это моя вера, это не таблетка. Нет.
Вот что должно было насторожить. Вот с чего всё началось.
Доктор С. — не священник, не целитель, не шарлатан с площади. Врач. С дипломом. С историей болезни в руках. И он вписывал молитву в эту историю. Как рецепт. Как дозу. Как терапевтический инструмент. Строчка за строчкой — туда, где полагается быть миллиграммам и кратности приёма.
Его собственная формулировка звучит как приговор всей доказательной медицине:
— Я вижу эффект. Я вижу разницу. Когда пациент молится — ему лучше.
Это происходило в одном из ведущих академических учреждений. В 2002 году. В отделении шизофрении. У пациентов с диагностированными психотическими расстройствами.
Я был молодым ординатором. Я не знал, что с этим делать. Я смотрел и молчал.
Он не нарушил ни одного пункта. Ни единого. Вскройте постсоветские этические кодексы — ни слова о запрете на молитву. Ни строчки о запрете «молитвенной терапии». Пусто. Точка.
Двадцать пять лет разницы. Четверть века клинического опыта против моей теории. Его интуиция — мудрее. Так предполагалось. Так врезано в подкорку каждого, кто видел его у постели больного: эти руки, помнящие больше, чем любая книга.
А если это работает? Если пациенты и вправду выходят из палаты другими — через плацебо, через поддерживающее общение, через что угодно, — что тогда? Где ошибка? Где нарушение?
Вот вопрос. Вот загадка. И ни одного ответа.
Плохое в этом вот что.
Когда врач-психиатр ставит молитву в один ряд с нейролептиком, он подрывает сам статус научной медицины. Он говорит пациенту: «Приём галоперидола — это одно воздействие, а молитва — другое. Оба работают». Пациент получает посыл: наука и религиозная практика имеют одинаковый терапевтический статус. И дальше начинается логика, которую пациент неизбежно развивает сам: если молитва помогает — может быть, она и одна достаточна? Если я буду активно молиться — может быть, мне не нужны будут лекарства?
Мы сейчас говорим о пациентах с шизофренией. О людях, которым, если не проводить лечение антипсихотиками в острой фазе, грозит прогрессирующее ухудшение состояния, социальная дезадаптация, утрата контакта с реальностью и суицид. Любое сообщение, ослабляющее их связь с доказательной фармакотерапией, — это сообщение, которое в конечном счёте приводит к гибели.
Но хуже было другое. За врачом С. наблюдали молодые коллеги: интерны, ординаторы, аспиранты. Для них Бехтерев становился первым настоящим клиническим опытом. Платой за ошибки здесь становилась чужая психика. И вот они видели: профессорский коллега прямо в клинике практикует «молитвенную терапию». Никто его не останавливает. Никто не хватает за руку. Что это значит для новичка? Это нормально? Нормально — смешивать научную медицину с духовными практиками? Нормально — считать свою субъективную религиозную интуицию равноценной нейронауке? Десятилетия клинических исследований? Сжечь. Выбросить. Игнорировать. Ведь главное — своим глазом «видеть эффект».
Я считаю: этим доктор С. — воспроизводил структуру пандемии безумия внутри самого её главного противника, внутри академической психиатрии. Это — форма внутреннего предательства научной медицины. Не злонамеренного — он был добрый человек. Но от этого не менее вредоносного.
И самое тревожное — не в том, что один такой доктор был. А в том, что таких было много — и в Бехтереве, и в других учреждениях постсоветского пространства. Кто-то писал молитвы, кто-то рекомендовал «сходить к батюшке», кто-то применял «биоэнергетические» методы, кто-то читал пациентам мантры, а кто-то направлял к «специалистам по родовой памяти» (!). Это всё не было исключением. Это происходило в пределах нормы, принятой частью постсоветской психиатрии.
Вот почему я считаю тему этой главы не менее важной, чем тему псевдоцелителей в социальных сетях. Если в самой цитадели научной психиатрии оказывается течь — никакая борьба с псевдонаукой за пределами цитадели не поможет.
Случай второй. Тринадцать лет ОКР и «сексотерапия»
Ко мне на приём пришла женщина тридцати трёх лет. Назовём её Лейла. Высшее образование, постоянная работа, экономическая независимость. Никогда не была замужем. Из верующей семьи, но не практикующая в строгой форме.
Её проблема началась в шестнадцать лет. Обсессивно-компульсивное расстройство. Навязчивые страхи загрязнения. Многочасовое мытьё рук. Компульсивная проверка, выключена ли плита, закрыты ли двери. Изнуряющие навязчивые мысли, от которых она не могла избавиться. Постоянная тревога. Сон — по четыре-пять часов. Ощущение, что её жизнь проходит в борьбе с собственным мозгом.
До нашей встречи, в течение тринадцати лет — с шестнадцати до двадцати девяти — Лейла обращалась к специалистам. Вначале — к психиатрам в родном городе. Потом — в Москве. Потом — в Стамбуле, куда родители возили её к «лучшему врачу».
Тринадцать лет. Целых тринадцать лет — и что она получила взамен?
Почти ничего. Только горсть таблеток.
Первый психиатр. Флуоксетин. Доза невысокая. Полгода стало легче. Потом всё вернулось. Тьма снова сомкнулась.
Второй. Пароксетин. Препарат сменили.
Третий добавил кветиапин. Для тревоги.
Четвёртый выписал клоназепам. Чтобы спать.
Пятый — рисперидон. Малые дозы.
К двадцати восьми годам Лейла принимала уже четыре препарата разом: антидепрессант, два атипичных нейролептика и бензодиазепин. Четыре химических ключа, каждый — в свою клетку измученного тела.
Каждое из этих лекарств когда-то было ей назначено. Каждое на короткое время помогало. Каждое переставало работать — или давало побочные эффекты. И тогда его безжалостно меняли на следующее.
Ни один из этих психиатров не предложил ей доказанную психотерапию ОКР — ERP.
Это было бы шокирующе, если бы не было — увы — типичным.
Международные руководства по лечению ОКР — Американской психиатрической ассоциации и NICE (Великобритания) — единогласны в одном: терапия первой линии для ОКР — это экспозиция с предотвращением реакции (exposure and response prevention, ERP), специализированный вариант когнитивно-поведенческой терапии. При корректном применении эта терапия даёт значительное улучшение более чем у половины пациентов. Медикаменты могут дополнять терапию; при умеренной тяжести иногда достаточно монотерапии СИОЗС без КПТ; но годами лишь менять лекарства, не предлагая психотерапии, — это нарушение стандарта помощи.
Почему же Лейла за тринадцать лет не получила необходимой психотерапии?
Причины сплелись в удушающий букет. Первая — на просторах постсоветских стран подлинная КПТ с ERP практически недоступна. Специалистов, прошедших реальное обучение и практикующих по мировым стандартам, — жалкие единицы в каждом крупном городе. Что называют «когнитивно-поведенческой терапией» остальные? Всё подряд. От дежурных советов «мыслить позитивно» до откровенной эклектики, сдобренной эзотерикой. Фальшивка вместо спасения. Вторая причина зияет ещё страшнее: психиатры сами зачастую не знают о реальной эффективности ERP. Они крепко заперты в биомедицинской парадигме, где единственный ответ — подобрать таблетку. Выписать рецепт. Заглушить симптом. Третья причина бьёт под дых — чистая экономика. Приём психиатра оплачивается страховкой. Приём психотерапевта — нет. Или сущие копейки. Психиатр принимает пациента за пятнадцать минут. Психотерапевт обязан работать по часу. Еженедельно. Несколько долгих месяцев. Экономика безжалостно толкает к медикаментозному решению. Система перемалывает людей в жерновах пилюль.
Тринадцать лет Лейла ходила к врачам. Принимала. Ждала. «Вот, наверное, этот препарат подействует». Не действовал. Или действовал на два-три месяца, потом уходил.
А потом — и здесь начинается самая тяжёлая часть её истории — один из её лечащих психиатров, видя, что медикаменты не помогают, решил предложить ей нечто другое. На языке этого врача это называлось «сексотерапией».
Суть предложения была такова: «Вам вот-вот исполнится тридцать. У вас никогда не было сексуальных отношений. Фрейд показал, что большинство неврозов связано с подавленной сексуальностью. Если вы вступите в сексуальные отношения — ваше ОКР пройдёт». Далее психиатр предлагал себя в качестве партнёра — «не как развлечение, а именно как часть терапевтического процесса». Он объяснял, что именно поэтому «сексотерапия» должна проводиться доверенным специалистом, а не случайным человеком.
Лейла согласилась.
Давайте остановимся. Почему она согласилась?
Она не была глупой. Она не была легкомысленной. Она была истощена тринадцатью годами безрезультатного лечения. Она доверяла врачу — это был уже не первый её лечащий психиатр, с этим конкретным она контактировала несколько месяцев. Она отчаялась. Ей предлагалось последнее средство от человека, которого она считала профессионалом. Её этнические и религиозные взгляды были против добрачных отношений, но отчаянное желание избавиться от болезни перевесило. Она согласилась, преодолевая внутреннее сопротивление, как соглашаются на операцию.
Последствия были ровно такими, как и следовало ожидать. Лейла вступила в интимные отношения с этим психиатром — сначала один раз, затем ещё раз. Её ОКР никуда не делось. Психиатр после нескольких свиданий потерял интерес и вернулся к обычному медикаментозному лечению её состояния. Чувство собственного достоинства, религиозное самоощущение, доверие к медицине — всё это было разрушено.
А через несколько месяцев — она осознала, что произошло. Это был не «терапевтический процесс». Это было — преступление под маской лечения.
Давайте теперь посмотрим на этот случай с точки зрения международной этики.
Мадрид. 1996 год. Текст, о котором мы уже говорили, — Мадридская декларация — высекает формулу, от которой стынет кровь. Читайте медленно. Читайте между строк. Почему согласие пациента здесь — не защита, а приговор?
Потому что декларация вскрывает чудовищную анатомию власти. Знание. Знания психиатра о пациенте и знания пациента изначально неравны — ещё до всякого прикосновения. А дифференциал власти? Он наделяет врача особой властью над чужой волей и чужим телом. И при этих обстоятельствах согласие перестаёт быть согласием. Оно становится эксплуатацией. Чистой. Безжалостной.
И тогда декларация бьёт наотмашь. Ни при каких обстоятельствах — слышите? — ни при каких обстоятельствах психиатр не должен вступать с пациентом в какие-либо формы сексуального поведения. Никаких. Неважно, кто делает первый шаг. Неважно, инициирует ли это пациент или терапевт. Граница запечатана.
Формула «не имеет значения, кто инициировал» — ключевая. Она становится молотом, разбивающим привычную логику. Она вырывает с корнем классическую отговорку нарушителей: «она сама согласилась», «она сама первая предложила», «это были взрослые люди». Удар. Ещё удар. Психиатрические этические кодексы обнажают жестокую правду: асимметрия власти в терапевтических отношениях делает подлинное согласие невозможным. Представьте: надзиратель предлагает заключённому «добровольный» секс в обмен на послабления. Формально согласие возможно. Реально — это изнасилование. Почему? Отказ обрушивается на заключённого тяжёлыми последствиями. В терапевтических отношениях ситуация структурно такая же.
Примерно в половине штатов США сексуальные отношения психиатра с пациентом прямо запрещены законом, а во многих — криминализованы как уголовное преступление. В ряде европейских стран — то же самое. Лицензионный совет штата, узнав о таком инциденте, может безотзывно лишить врача лицензии.
Азербайджан. Россия. Ещё десятки стран — осколки бывшего Союза.
Ни одна санкция не сработала. Ни одна.
Этот психиатр — он и сейчас в кабинете. Принимает пациентов. Выписывает рецепты. Ставит подпись — ту самую, размашистую, уверенную. Его фамилия не всплыла ни в одном дисциплинарном деле. Ни разу. За все эти годы.
А Лейла?
Лейла молчит.
Её семья не знает. Ни мать, ни отец, ни брат — никто. И она сделает всё, чтобы не узнали. Вера запрещает ей говорить. Вера — сильнее гнева, сильнее боли, сильнее того, что осталось от неё после того кабинета.
А система здравоохранения? После того эпизода её доверие к ней — ноль.
Она пришла ко мне по рекомендации. Женщина, которую я лечил год, — классическая КПТ, похожее расстройство — дала ей мой номер. Лейле было тридцать три. Тридцать три года — и ни одного адекватного лечения. Ни одного.
Полтора года. Классическая когнитивно-поведенческая терапия. Экспозиция. Предотвращение реакции. Постепенное — миллиграмм за миллиграммом — снижение медикаментозной нагрузки. Ритуалы, которые она выполняла ежедневно, компульсии, крадущие часы, — исчезли. Навязчивые мысли — те, что годами держали её мозг в тисках, — отступили до уровня, который позволял просто жить. Нормально жить.
Она снизила дозировку лекарств. Потом отменила большую часть.
В тридцать три года Лейла впервые получила адекватное лечение своего расстройства.
Через год после завершения активной фазы терапии Лейла приняла тяжёлое решение. Она уехала из страны. Не из-за экономических причин — у неё была хорошая работа. А из-за того, что в её родном городе она не могла больше жить среди людей, знавших историю её «лечения». Она начала жизнь заново, в другой стране, с другой культурой, и сегодня — насколько мне известно — счастлива.
Случай третий. Фармакологическая рутина без психотерапии
Третий случай я приведу кратко, потому что он структурно похож на предыдущий, но без сексуального компонента.
Женщина сорока двух лет. Назовём её Мехри. Депрессивное расстройство средней тяжести, первый эпизод в тридцать два года после развода. С тех пор — десять лет непрерывного медикаментозного лечения. За эти десять лет она принимала последовательно: миртазапин, сертралин, венлафаксин, эсциталопрам, дулоксетин, вортиоксетин, бупропион. Всего семь антидепрессантов. К этому добавлялись разные препараты в разные периоды: кветиапин «для сна», литий «для усиления эффекта», модафинил «для бодрости».
Эффективность? Временная. Каждый новый препарат давал улучшение на несколько месяцев, потом накатывало. Психиатры интерпретировали это как резистентную депрессию и искали очередную комбинацию.
Психотерапии — ни одного сеанса за десять лет. Ни КПТ, ни интерперсональной, ни поведенческой активации — доказательных методов лечения депрессии. Ни даже серьёзного обсуждения причин её состояния: обстоятельств развода, утраты материнства (её дочь жила с бывшим мужем), одиночества, прекращения профессиональной деятельности.
Ко мне она пришла в состоянии хронической депрессии с идеями безнадёжности. Не острая фаза — длительное ровное плохо. Работоспособна, но без удовольствия. Живёт, но без включения.
Мы начали работу. Первые два месяца — постепенная отмена лишних медикаментов (оставили один антидепрессант в адекватной дозе), параллельно — еженедельные сеансы КПТ с поведенческой активацией. В фокусе — её конкретные когниции, её реальные отношения, её планирование дня, её социальные связи.
Через год — ремиссия. Полная. Через два года — снятие и последнего антидепрессанта. Через три — она вернулась к профессии, завела нового партнёра, восстановила отношения с дочерью.
Десять лет её жизни в медикаментозной карусели — это не только её потерянные годы. Это — вопрос ко всей системе, в которой такие десять лет возможны.
Что объединяет эти три случая
Все три случая показывают один общий системный дефект современной психиатрии в постсоветском пространстве и в ряде других регионов мира.
Этот дефект — отсутствие механизма контроля качества услуги.
Когда пациент приходит к психиатру и получает лечение, которое не работает годами, — ни один механизм не срабатывает, чтобы поставить вопрос: правильно ли это лечение? Соответствует ли оно современным стандартам? Почему оно не даёт результата?
Когда коллега-психиатр в академическом учреждении практикует внерациональные методы, смешивая их с медицинскими, — ни один механизм не срабатывает, чтобы его поправить или остановить.
Когда дипломированный психиатр совершает грубейшее этическое нарушение, граничащее с уголовным преступлением, — ни один механизм не срабатывает, чтобы он понёс последствия.
Это — провал системы обеспечения качества. И он имеет много уровней.
Первый уровень — образовательный. Психиатров и клинических психологов в постсоветских странах часто учат применению медикаментозной терапии значительно больше, чем психотерапии. Обучение доказательным методам психотерапии — ERP, КПТ, DBT, интерперсональной, травма-фокусированной — часто ограничивается лекциями; реальные супервизии и долгосрочные тренинги проводятся редко и обычно оплачиваются самими специалистами.
Второй уровень — регуляторный. Лицензия врача-психиатра выдаётся один раз и практически бессрочно. Требования к непрерывному медицинскому образованию формальны. Механизмы отзыва лицензии работают плохо — даже за грубые этические нарушения.
Третий уровень — профессиональные ассоциации. В отличие от американской APA или британского Royal College of Psychiatrists, постсоветские профессиональные ассоциации психиатров не имеют реальных этических комитетов, способных рассматривать жалобы и применять санкции. Когда пациент подаёт жалобу на врача, её обычно направляют в Министерство здравоохранения, где она тонет в бюрократии.
Четвёртый уровень — пациентский. Пациент, получающий некачественную услугу, часто не знает своих прав и не имеет инструментов для их защиты. В отличие от ситуации с покупкой некачественного товара — где действует закон о защите прав потребителей, эксперты, суды и понятные процедуры, — в случае некачественной медицинской услуги пациент оказывается один на один с системой, в которой он заведомо слабая сторона.
Пятый уровень — социальный. Жалоба на врача. Особенно — на психиатра. Особенно — по причинам деликатным. Всё это стигматизировано. Пациент, осмелившийся подать голос, мгновенно получает ярлык: «У него психические проблемы, поэтому и жалуется». Система складывается в идеальную ловушку. Возникает эффект заговора молчания. В англоязычной медицинской этике у него есть точное название — conspiracy of silence. Жертвы онемели от ужаса. И потому нарушители продолжают практиковать. Потому что их жертвы боятся говорить.
Связь с главной темой книги
Теперь — почему эта глава не случайна в книге о пандемии безумия.
Каждый пациент, получивший некачественную услугу в официальной системе психиатрии, становится потенциальной добычей рынка псевдоцелителей. Тринадцать лет. Тринадцать лет человек глотает таблетки, а ОКР не отступает ни на шаг. Разочарование в медицине бьёт под дых. Или другой случай: академическое учреждение, учёные степени — и вот психиатр творит молитву параллельно с назначениями. Где кончается наука? Где начинается эзотерика? Грань стёрта. Третий. Психиатр, который сексуально эксплуатировал пациента. Тело помнит чужие руки под белым халатом. Больше никаких врачей. Никогда.
Все эти люди — готовая аудитория для рекламы ThetaHealing, семейных расстановок Хеллингера, регрессивного гипноза. Недовольные, разочарованные, отчаявшиеся — идеальная целевая группа для тех, кто продаёт «быстрый ответ». И часть из них действительно пойдёт туда — не потому что они глупы, а потому что официальная система их предала.
Пандемия безумия питается не только пробелами в помощи, но и прямыми ошибками той помощи, которая есть. И пока научная психиатрия не наведёт порядок в своём собственном доме — она будет продолжать отталкивать пациентов в объятия мошенников.
Самоочищение профессии — необходимо. Оно требует нескольких вещей.
Первое. Реальные этические комитеты с полномочиями расследования и санкций.
Второе. Обязательное создание системы непрерывного медицинского образования и экзаменов, по итогам которых можно лишиться лицензии.
Третье. Публичные регистры врачей, где отмечены все подтверждённые дисциплинарные взыскания.
Четвёртое. Защищённые каналы подачи жалоб для пациентов, с гарантиями анонимности и защиты от мести.
Пятое. Культурное изменение внутри профессии — отказ от корпоративной солидарности с нарушителями, признание того, что защита репутации профессии требует прозрачности и ответственности, а не сокрытия проблем.
Ни одно из этих требований не является невыполнимым. В ряде западных стран они реализованы в той или иной степени. В постсоветском пространстве они — на уровне деклараций.
Пока они не реализованы — пандемия безумия будет продолжать свой рост. Внутри профессии. Вокруг неё. Везде.
28 / 36
Интерлюдия третья. Голос пациентки
Монолог реконструирован по реальным историям; имена и детали изменены.
Тринадцать лет — это я потом посчитала. Пока живёшь внутри, не считаешь, там время другое: не годами меряется, а ритуалами.
У меня было так: если я не проверю плиту шесть раз — сгорит дом, и в этом буду виновата я. Я знала, что плита выключена. Вы не подумайте, что я не знала. В том и пытка, что ты всё знаешь — и всё равно идёшь проверять, потому что тревога не спрашивает, что ты знаешь. Шесть раз плита. Потом руки. Потом «правильные» мысли перед сном, а если мысль пришла «неправильная» — всё сначала.
За тринадцать лет я ходила от врача к врачу. Первый выписал таблетки. Сказал приходить через месяц. Таблетки приглушали — как подушка на будильник: звенит, но глуше. Второй менял таблетки. Третья была платная. Дорогая. Она со мной «работала с детством». Три года мы работали с детством. Я узнала о своём детстве всё. Но плиту я проверяла по-прежнему шесть раз. Про ещё одного рассказывать не хочу. Про него в этой книге и так написано. Скажу одно: когда врач, глядя на твою болезнь, предлагает тебе такое, — ты потом ещё долго моешь руки не шесть раз, а дольше.
А потом — мне было тридцать три — я попала к врачу, который на первом же приёме произнёс три буквы, которых я за тринадцать лет не слышала ни разу. Он сказал: то, чем вас лечили, — не то, чем лечат ОКР; при ОКР работает конкретный метод, называется экспозиция с предотвращением реакции; будет трудно, я буду рядом, начнём с лёгкого.
Знаете, как выглядит «начнём с лёгкого»? Выключаешь плиту. Проверяешь один раз. И выходишь из кухни. Не возвращаешься. Сидишь в комнате. И тут она накатывает — тревога. Густая, тёплая, она поднимается в теле, как чёрная вода в затопленном подвале. Сердце колотит в рёбра. Врач на другом конце трубки произносит пароль, ломающий систему: «Не боритесь. Просто ждите. Смотрите, что она сделает». И вы ждёте, кожей ощущая, как эта волна достигает пика, как она замирает... и опадает. Сама. Без ритуала. Впервые за тринадцать лет между мной и тревогой не было заклятия — и я не сгорела, и дом не сгорел.
Первый вечер, когда я проверила плиту один раз, запомнился мне, как люди помнят свадьбу. Стояла в коридоре и смеялась в голос. Одна, как дура. Тринадцать лет — и, оказывается, существовал метод. Он существовал всё это время. Он был в учебниках, в протоколах, в трёх буквах — а я в то время «работала с детством» и глотала таблетки, как подушки на будильник.
Я не злая, я никого не хочу судить. Я только хочу, чтобы это было написано где-нибудь крупно: если у вас ОКР — спросите своего специалиста, что такое ERP. И посмотрите на его лицо. По лицу всё станет ясно.
Плиту я теперь проверяю один раз. Как все. Вы даже не представляете, какое это счастье — проверять плиту как все.
часть V. пандемия без границ
29 / 36
Глава 24. За стенами клиники: формула без границ
До этой страницы читатель имел право думать, что пандемия безумия — болезнь одной территории. Что она живёт где-то между психиатрией и «около-психологией»: расстановки, ThetaHealing, регрессии, дианетика. Что достаточно не подходить к рынку душевных услуг — и ты в безопасности.
Это не так. И эта глава — о том, почему название книги говорит именно о пандемии.
Формула безумия не знает дисциплинарных границ. Она работает везде, где встречаются три условия: страдающий человек, щепотка истины и продавец, готовый раздуть эту щепотку до панацеи. Онкология. Гастроэнтерология. Диетология. Педиатрия. Религия. Покажу на примерах — и вы увидите, что каждый из них вы уже встречали. Возможно, на кухне у собственных родственников.
Дело об акульем хряще.
Щепотка истины: хрящ — ткань почти без кровеносных сосудов, и в лаборатории компоненты хряща действительно способны угнетать рост сосудов. А опухоли для роста нужны сосуды.
Начало 1990-х. На прилавки обрушивается книга. Её название звучит как приговор: «Акулы не болеют раком». Логика продавца — по-детски прозрачна, но безжалостна. У акул много хрящей. Акулы не болеют раком. Ешьте акулий хрящ — и не болейте раком. Чувствуете подвох? Сверхобобщение сработало. Формула ударила по мозгам миллионов. Метод: капсулы с молотым хрящом. Индустрия: мировой рынок добавок на сотни миллионов долларов. Итог: миллионы истреблённых акул. И жертвы.
А теперь — факты. Только факты.
Первое. Акулы болеют раком.
Документировано. Подтверждено. Запротоколировано.
И тут — удар судьбы с её жестокой иронией. Опухоли поражают у акул сам хрящ. Тот самый хрящ, который миллионы людей истово проглатывают в надежде на исцеление.
Вдумайтесь. Люди глотают то, что у самой акулы разрушается раком.
Второе. Поставим мысленный эксперимент. Допустим на минуту — акулы раком не болеют. Что тогда?
Ничего.
Ровным счётом ничего.
Потому что съеденный хрящ обрушивается в кислотную купель желудка. Ферменты безжалостно рвут его на аминокислоты. Как любой белок. Как кусок мяса. До опухоли не доходит ни единой молекулы в действующем виде.
Третье. Главный удар.
Гипотезу наконец проверили как положено — в контролируемых клинических испытаниях на онкологических больных.
Проверили по-настоящему. С контрольной группой. С протоколом. С цифрами.
И что же?
Акулий хрящ не показал никакого влияния.
Ни на опухоль. Ни на выживаемость.
Ноль.
Жертвы этого дела — не только акулы. Это пациенты, которые откладывали химиотерапию, «пока работает натуральное средство». В онкологии отсрочка измеряется в жизнях.
Дело о серотонине из кишечника.
Это дело — самое поучительное, потому что щепотка истины здесь особенно крупная. Да, около девяноста пяти процентов серотонина организма действительно синтезируется не в мозге, а в кишечнике, в энтерохромаффинных клетках. Это правда из учебника физиологии.
Смотрите, что делает с этой правдой формула. «Серотонин — гормон счастья. Девяносто пять процентов его находится в кишечнике. Значит, депрессия — из кишечника. Значит, чистите кишечник — и депрессия пройдёт». И дальше — детоксы, чистки «от шлаков», авторские протоколы питания «от депрессии и тревоги», марафоны «здорового кишечника» с обещанием отменить антидепрессанты к четвёртой неделе.
Разрыв в этой цепочке находится на втором шаге. И он фундаментален. Кишечный серотонин не попадает в мозг. Никогда. На его пути встаёт гематоэнцефалический барьер — непроходимая стена. Кишечный серотонин заперт внизу. Он занят своей черновой работой: регулирует моторику кишечника, поддерживает тонус сосудов, запускает свёртывание крови. А мозг? Мозг синтезирует свой серотонин самостоятельно. На месте. Из триптофана. Те девяносто пять процентов, которыми размахивает продавец, к вашему настроению имеют примерно то же отношение, что вода в батарее отопления — к чаю в вашей чашке. Жидкость похожа. Системы — разные.
Кишечник шепчет мозгу. Это не поэзия. Это анатомия.
Блуждающий нерв — живой провод. Иммунные механизмы — скрытые шестерёнки. Микробиом — триллионы бактерий, реально дёргающие за нити поведения. Живая, пульсирующая, незавершённая наука. Здесь всё честно.
А теперь посмотрите.
Из факта «ось существует и изучается» продавец выхватывает один-единственный вывод. Один шаг. «Клизма лечит депрессию».
Всё.
Вдумайтесь, что сейчас произошло. Наблюдение превратилось в приговор. Между ними — бездна. И её перелетели одним прыжком.
Так уже было. Вспомните: «жар убил спирохету». Наблюдение? Да. И вот вам сульфозиновый крест — лихорадка как оружие, пациент как выжженное поле боя. Тот же грубый шов. Та же логика. Та же пропасть между тем, что увидели, и тем, что приговорили.
Депрессия лечится тем, что прошло проверку.
Психотерапией. В первую очередь — когнитивно-поведенческой.
Антидепрессантами. По показаниям.
Точка.
Ни один протокол «чистки» такую проверку не прошёл. Ни один.
Дело о моче.
Лондон. 1944. За окном воет война, а Джон Армстронг запускает в мир книгу-бомбу, взрыв которой накроет планету лишь через полвека. «Вода жизни» — так он называет инструкцию по спасению от всех болезней. Средство? Собственная моча.
Но настоящий триумф этого абсурда ждал впереди.
1990-е. Постсоветское пространство. Полки книжных магазинов трещат под тяжестью бестселлеров об «уринотерапии». Миллионные тиражи. В поликлиниках, где в дефиците даже самые простые лекарства, люди вполголоса обсуждают «схемы приёма». Страна, переживающая распад, судорожно хватается за эту соломинку. Вдыхает чужой запах. Пьёт. Надеется.
Факт: в моче здорового человека микробов мало... но она не стерильна — у мочевого пузыря есть собственная микрофлора. Всё. На этом наука заканчивается.
Дальше — обман. Чётко выверенная схема: метод, индустрия, миллионы обманутых.
Это не средневековое мракобесие. Это — ваши 90-е. Ваши соседи. Возможно — ваши родители.
Дьявол кроется не в датах, а в том, что мы забываем: безумие не приходит из прошлого. Оно всегда рядом.
Дело о «психосоматической семёрке».
В 1950 году психоаналитик Франц Александер опубликовал список из семи болезней, которые он считал вызванными подавленными эмоциональными конфликтами: бронхиальная астма, язвенная болезнь, гипертония, тиреотоксикоз, ревматоидный артрит, язвенный колит, нейродермит. «Чикагская семёрка», «святая семёрка психосоматики» — под этими именами список дожил до наших дней и стал священным писанием целой индустрии.
Щепотка истины здесь есть, и немалая: стресс действительно влияет на течение этих болезней. Обострения астмы на фоне тревоги — клиническая реальность. Гипертония и хронический стресс связаны. Всё так.
Но формула, как всегда, превращает «влияет на течение» в «является причиной», а «является причиной» — в «уберите эмоцию, и болезнь уйдёт». И вот уже современный «психосоматолог» ведёт приём по таблицам, где каждой болезни приписана эмоция: астма — «подавленный плач», язва — «съедающая тревога», онкология — «затаившаяся обида». Медитируй, прощай, расслабляйся — и язва зарубцуется.
Вот развязка, которую я считаю одной из самых красивых историй в медицине двадцатого века. Язвенная болезнь. Коронный номер психосоматики. Болезнь «тревожных и амбициозных». Оказалась инфекцией.
1980-е. Австралия. Двое — Барри Маршалл и Робин Уоррен — находят бактерию в биопсиях, взятых из желудков язвенных больных. Helicobacter pylori. В соляной кислоте. Там, где жизнь, по всем учебникам, невозможна.
Им не верят. Какая бактерия выживет в желудочном соке? Всем же известно: язва — от нервов. От стресса. От характера. Это психосоматика, а не микробиология.
Тогда Маршалл делает то, на что решится не каждый. Он выпивает культуру бактерий. Собственное тело — последний аргумент. И получает гастрит. Живой. Настоящий. Воспалённый желудок из пробирки. А потом лечит его антибиотиками — и гастрит уходит.
2005 год. Оба — Нобелевская премия. Сегодня язву лечат курсом антибиотиков за считаные недели.
Вдумайтесь в то, что произошло. Наука десятилетиями держалась психосоматической гипотезы язвы — своей собственной, уважаемой, преподававшейся на кафедрах. Появились данные — и наука её отбросила. Признала ошибку, переучилась, переписала учебники, наградила тех, кто её опроверг. Вот как выглядит механизм исправления в действии.
А теперь посмотрите на индустрию «психосоматики» в 2026 году. Язва уже сорок лет как инфекция — а в таблицах «психосоматологов» она по-прежнему «съедающая тревога». Данные пришли — и не изменили ничего. Потому что таблица не для того составлена, чтобы быть верной. Она составлена, чтобы продаваться.
Вот черта. Тонкая. Но я проведу её как врач — с точностью скальпеля.
По одну сторону — факты. Психологическая помощь соматическим больным не просто нужна. Она доказана. Работа со стрессом улучшает качество жизни, повышает приверженность лечению. Иногда — влияет на течение болезни. Релаксация, осознанность — всё это прошло испытания. Клинические. Контролируемые. Слепые.
Но — только как дополнение к лечению. Только так.
По другую сторону — те, кто предлагает дыхательную гимнастику вместо ингалятора, медитацию вместо антибиотика, прощение обид вместо химиотерапии. Они играют в игру, правила которой написаны безумием.
Особенно в онкологии. Там эта формула убивает. Буквально.
«Рак — это обида. Простите — и он рассосётся». Эти слова звучат в кабинетах «целителей» каждый день. Каждый день.
Я видел, что остаётся от пациентов, которые пришли к онкологу через год такой «работы с обидой». Не человек. Тень. И слишком поздно.
Дело, которое я вижу из окна.
До сих пор примеры были всемирными. Теперь — то, что я наблюдаю там, где живу и работаю.
В Азербайджане, как и во всём регионе, у пандемии есть древнее, устоявшееся русло — народно-религиозное целительство. Семьи везут больных к святым местам — пирам и оджагам, — о которых из поколения в поколение передают: здесь снимают порчу, здесь изгоняют джиннов, здесь исцеляют «испуг». Над человеком с психозом читают молитвы. Ему привязывают амулеты. Его окуривают, отпаивают, заставляют ночевать у святыни. Я говорю об этом без тени насмешки над верой: вера — не болезнь, и религия сама по себе — не мой противник в этой книге. Мой противник — подмена: когда обряд предлагается вместо лечения, а «одержимость» — вместо диагноза.
Вот цена подмены. Я измеряю её временем.
Пациент с первым эпизодом психоза попадает ко мне не через неделю после первых голосов, а через месяцы. Эти месяцы семья отдала пирам, моллам, целительницам.
Голоса — это ещё не диагноз. Голоса — это часы, которые идут. И у психиатрии есть счётчик этих часов: длительность нелеченого психоза. Чем длиннее отрезок, тем хуже долгосрочный прогноз. Это не мнение — это показатель.
Каждый месяц у целителя — не нейтральное «попробовали и не помогло». Это ухудшенный прогноз на годы вперёд.
Почему семьи так поступают? Не из-за глупости. Из-за стигмы. Психиатрический диагноз в традиционной семье — это клеймо. Позор рода. Шёпот за спиной: «в этом доме сумасшедший». За такого не выдают дочерей. С таким не роднятся. Джинн — не позор. Джинн приходит извне. Джинна можно изгнать. Семья остаётся чистой. Целитель продаёт не лечение. Он продаёт семье возможность не признавать болезнь. И в этом он неотличим от московского регрессолога, который предлагает клиентке возможность не признавать депрессию — у неё ведь не депрессия, а «непрожитая прошлая жизнь».
Формула — одна. Меняется только костюм: чётки, белый халат, лавандовый кардиган.
Последний механизм: почему носитель уверен.
Осталось объяснить одно — интонацию. Почему настоящий онколог говорит: «Мы не до конца понимаем механизмы этой опухоли, вот три варианта терапии, у каждого свои шансы», — а продавец хряща говорит: «Причина рака открыта, вот банка»? Почему уверенность распределена так несправедливо — в обратной пропорции к знанию?
В 1999 году психологи Дэвид Даннинг и Джастин Крюгер описали эффект, носящий теперь их имена: люди с наименьшей компетентностью в определённой области систематически переоценивают свои способности — потому что для понимания собственных пробелов нужны те самые знания, которых у них нет. Невежество не просто лишает ответов. Оно лишает возможности увидеть, что ответов нет.
Зоолог, изучивший акулу до последней хрящевой клетки, никогда бы не написал: «Акулы не болеют раком». Это мог написать лишь тот, кто прочёл одну-единственную главу. Гастроэнтеролог, отдавший жизнь изучению серотониновой физиологии, не обещает вылечить депрессию клизмой. Это обещает лишь тот, кто проглотил абзац про серотонин. Уверенность продавца — не признак знания. В медицине она почти всегда признак того, что человек ещё не дошёл до границы, за которой начинаются настоящие вопросы.
Запомните эту интонацию. «Я знаю причину всех болезней» — так звучит формула. «Мы знаем вот это, не знаем вот этого, и вот что из этого следует для вас» — так звучит наука. По интонации их можно различить раньше, чем по содержанию.
Теперь масштаб виден целиком. Пандемия безумия — это не эпидемия одного рынка. Это способ обращения человечества с любым непонятным страданием, и психиатрия в этой книге была лишь призмой — областью, где формула видна ярче всего, потому что здесь меньше всего доказательств, которыми можно тыкнуть продавцу в лицо, и больше всего отчаяния, на котором он живёт.
У всякой пандемии есть возбудитель — мы его описали: формула. Есть восприимчивые группы — мы видели их: страдающие и любящие. Есть механизмы заражения — семь, по числу разобранных в восемнадцатой главе.
Остался путь передачи. О нём — следующая глава. Потому что за последние пятнадцать лет человечество построило для этой пандемии идеальную систему вентиляции — и носит её в кармане.
30 / 36
Глава 25. Пандемия в социальных сетях: когда экран стал кафедрой
До изобретения печатного станка идея была пленницей человеческого тела. Хочешь донести её до мира? Смирись с физиологией. Пиши от руки до судорог в пальцах или надрывай голос, обращаясь к толпе лицом к лицу. Физические ограничения ставили железный заслон на каждом шагу. Один проповедник — всего несколько сотен слов, произнесённых в рупор. Один переписчик — несколько десятков копий за целый год изнурительного труда. Идеи распространялись медленно. Но на этом пути их поджидали безжалостные фильтры: богословские школы, цензура, конкурирующие мнения. И последний рубеж — холодный здравый смысл слушателей.
Гутенберг изменил масштаб. Одна книга, тиснутая на печатном станке, могла разойтись в тысячах копий. Это ускорило распространение идей — как добрых, так и вредных. Печатный станок помог научной революции и Реформации; он же помог распространению «Молота ведьм» и десяткам других опасных текстов.
Радио и телевидение стали следующими ступенями развития. В середине XX века идею можно было донести одновременно до миллионов людей. Однако у этих технологий оставались гейткиперы: редакторы, цензоры, владельцы каналов и государственные регуляторы. Чтобы выйти в эфир с идеей, необходимо было пройти через фильтры. Фильтры были разными — жёсткими тоталитарными и мягкими демократическими, — но они существовали.
В 2010-е годы с распространением мобильного интернета Instagram, TikTok, YouTube и Telegram появился совершенно новый тип среды. В ней каждый человек со смартфоном стал потенциальным проповедником, транслирующим свои идеи миллионам зрителей без посредников. Фильтров, по сути, больше нет. Есть алгоритм, но он предпочитает то, что вызывает эмоциональную реакцию, а не то, что научно обосновано.
Это — новая среда распространения идей. Новые медиа. И для нашей темы — новая среда распространения пандемии безумия.
Несколько цифр, показывающих масштаб.
Исследование, опубликованное в 2025 году в журнале Journal of Medical Internet Research, проанализировало тысячу случайно отобранных видеороликов на TikTok о психическом здоровье. Результаты: — 6,3 % роликов содержали дезинформацию, то есть прямо ложные или научно не подтверждённые сведения; — 15,7 % роликов содержали частично подтверждённую или искажённую информацию (misinformation); — около четверти видео о когнитивно-поведенческой терапии содержали негативные утверждения, не подкреплённые исследованиями, — в частности, что КПТ «неэффективна», что это «форма психологического обесценивания» и что она «вредна для людей с травмой».
Другое исследование, опубликованное в JAMA Network Open в 2023 году, выявило пятьдесят два известных врача, которые распространяли дезинформацию о COVID-19 в социальных сетях и имели большие аудитории. Речь идёт не о маргиналах — это люди с медицинскими дипломами, использующие свой профессиональный статус для тиражирования неверной информации.
Американская психологическая ассоциация в официальной публикации 2024 года прямо констатирует: распространители дезинформации часто имеют прямую финансовую заинтересованность в даваемых советах. Они продают книги, курсы, добавки, сеансы, подписки на каналы. Финансовая заинтересованность — основной двигатель распространения.
Теперь — к механизмам, которые делают социальные сети особенно эффективным распространителем пандемии безумия.
Первый механизм — алгоритмическая селекция по эмоциональной интенсивности.
Алгоритмы Instagram, TikTok и YouTube оптимизированы на один показатель: время удержания пользователя. Чем дольше человек смотрит, тем больше рекламы он увидит и тем больше денег заработает платформа. Чтобы удержать внимание, алгоритм продвигает контент, вызывающий сильные эмоции: возмущение, страх, удивление, восхищение.
Научная правда обычно скучна. «Лечение ОКР требует от двенадцати до двадцати сеансов (обычно три-пять месяцев) когнитивно-поведенческой терапии с экспозицией и предотвращением реакции; у более половины пациентов даёт значительное улучшение» — это информация, за которой стоит реальная наука, но она не вызывает эмоционального отклика. Никто не задержится на таком ролике.
А вот: «Вам всю жизнь ставили неправильные диагнозы! Настоящая причина вашей тревоги — родовая программа! Моя клиентка избавилась за один сеанс!» — это вирусная история. Удивление, надежда, возмущение «несправедливостью» официальной медицины, обещание быстрого решения — всё в одном коротком ролике. Алгоритм его продвигает. Миллионы увидят его; лишь десятки тысяч увидят скучный ролик о КПТ.
Структурно получается: эффективная, скучная, настоящая наука — проигрывает в социальных сетях неэффективной, увлекательной, поддельной науке. Не потому, что пользователи глупые. А потому, что система устроена так, чтобы продвигать именно вторую.
Второй механизм — авторитет без квалификации.
В традиционных средствах массовой информации — в газете, на телеканале, в академическом журнале — выступающий должен был представить какие-то документы, подтверждающие его компетентность. Диплом, должность, список публикаций, одобрение редактора. В социальных сетях ни одно из этих подтверждений не требуется. Нужна лишь харизма и умение монтировать короткие ролики.
В результате возникает странное явление: человек с дипломом Московского университета и тридцатью годами клинической практики имеет в Instagram три тысячи подписчиков, а человек, прошедший платный трёхдневный курс «авторского метода», — полмиллиона. Аудитория, глядя на цифры подписчиков, делает естественный вывод: раз у второго их больше — значит, его информация полезнее.
Это — то, что исследователи медиа называют инфляцией авторитета. Авторитет утратил связь с квалификацией. Он стал функцией от размера аудитории. А размер аудитории, в свою очередь, стал функцией от умения играть с алгоритмом.
Третий механизм — социальное доказательство и эхо-камера.
Человек — социальное существо. Мы доверяем тому, чему доверяют другие. Если я вижу, что тысячи людей оставили под роликом восторженные комментарии — «спасибо, вы изменили мою жизнь», «я выздоровела за три дня», — я склонен доверять этой информации больше, чем скучному врачу, у которого в клинике очередь и который не может объяснить свой диагноз за тридцать секунд.
Ты заходишь в комментарии. Океан восторга. «Спасло мою жизнь», «невероятный эффект», «благодарность на века».
Пауза.
Почему все под одним постом вдруг счастливы?
Во-первых, плацебо работает даже тогда, когда не работает. Один из десяти всё равно воскликнет: «Помогло!».
Во-вторых, модератор с холодными пальцами уже стёр коммент с тегом #развод. Осталось только «спасибо».
В-третьих, сама платформа — гигантский фильтр. Алгоритм кормит тебя лайками единомышленников, пока несогласные незаметно исчезают в цифровом вакууме. Тишина. Все счастливы.
Ты листаешь дальше, даже не зная, чего уже не увидел.
Человек, открывающий Instagram-аккаунт «тета-хилера», видит тысячи восторженных отзывов. Он не видит тысячи людей, которые заплатили и не получили эффекта, но ничего об этом не написали, — потому что их в ленту алгоритм не подаёт.
Четвёртый механизм — обход этических кодексов.
Как мы видели в главе об этике, современные международные этические стандарты в медицине и психологии запрещают прямую рекламу целительных эффектов, обещания конкретных результатов, эксплуатацию уязвимости клиента, сексуализированную или внушающую зависимость коммуникацию. Эти запреты действуют для дипломированных специалистов: нарушение грозит лишением лицензии.
На нерегулируемых специалистов эти запреты не распространяются. В социальных сетях «коуч», «регрессолог» или «тета-хилер» может свободно публиковать «отзывы клиентов, которые избавились от депрессии за один сеанс», рассказывать о «чудесных исцелениях от тяжёлых болезней», эмоционально эксплуатировать боль людей для продвижения своих курсов. Никто его за это не накажет. А эффективность такой рекламы — в десятки раз выше, чем у скромной, этически корректной рекламы настоящего психотерапевта.
Возникает конкурентная несправедливость. Дипломированный специалист, соблюдающий этические нормы, проигрывает в конкуренции за внимание аудитории тому, кто нормы нарушает. Рынок вознаграждает нарушителя — деньгами, известностью, последователями.
Особенно тяжёлые последствия этого — для молодой аудитории.
Шестнадцать лет. Кровь кипит гормональным штормом. Настроение скачет — естественно для этого возраста, но под двойным прессом: школьный стресс и семейные разломы. Подросток открывает TikTok. Замирает. На экране — видео. Первые слова бьют, как приговор: «Если у вас такие симптомы — у вас биполярное расстройство!». Дальше — список. «Резкие перепады настроения». «Раздражительность». «Бессонница». Общие, размытые признаки. Под них подпадает любой подросток планеты. Но мозг уже зацепился. Подросток сохраняет видео. Ищет похожие. Алгоритм считывает интерес. Срабатывает ловушка. Лента начинает показывать больше.
Через месяц подросток уверен, что у него биполярное расстройство. Он ставит себе диагноз. Он начинает вести себя в соответствии с этим диагнозом. Он идентифицирует себя через него. Это явление в американской психиатрии получило название TikTok psychiatry — самодиагностика через социальные сети.
Исследователи отмечают стремительный рост самодиагностированных случаев СДВГ, аутизма, биполярного расстройства, диссоциативного расстройства идентичности среди подростков с 2020 года — с момента, когда TikTok стал самой популярной платформой у этой возрастной группы. Конечно, часть этих самодиагнозов подтверждается при клиническом обследовании. Большая часть — нет. Но сам факт того, что подросток приходит к врачу не с симптомами, а с готовым диагнозом из TikTok, существенно усложняет клиническую работу.
Ещё хуже — когда подросток попадает не к врачу, а к тому же инфлюенсеру, «специализирующемуся» на «его» диагнозе. Тот подтверждает диагноз, предлагает «свой авторский метод», требует деньги за «курс». Подросток и его родители платят. Проходят курс. Подросток не улучшается — потому что у него, возможно, изначально не было того, что он в себе видел. Но он получает подтверждение идентичности как «больного», и эта идентичность с ним остаётся надолго.
Особенно печальная сторона этой истории — феномен подростков, выбирающих профессию эзотерика.
В 2023 году российские СМИ сообщали о девочках шестнадцати-семнадцати лет, запускающих собственные Instagram-аккаунты с тарологическими «расстановками» и «чтениями». Сотни подписчиков, первые платные сеансы, первые заработанные тысячи. Они видят: взрослые зарабатывают на этом миллионы — почему бы и им не попробовать. Образование? Не нужно. Взгляд в чужую карму: «У меня дар с детства».
Это не девочки, а жертвы системы. Они вошли во взрослую жизнь в эпоху, когда серьёзный профессиональный путь (медицина, наука, инженерия) требует многих лет обучения, невысоко оплачивается на старте и не приносит публичной славы; а путь «экстрасенса» не требует обучения, даёт моментальный статус и обещает быстрые деньги.
Можно ли винить шестнадцатилетнюю за этот выбор? Ответ — нет. Можно винить общество, которое позволило этой карьерной траектории стать возможной и даже престижной.
И, наконец, Битва экстрасенсов и подобные шоу.
«Битва экстрасенсов». С 2007 года. Канал ТНТ. Проект, ставший одним из самых успешных развлекательных шоу в истории российского телевидения. Концепция обманчиво проста. Участники, заявляющие о наличии паранормальных способностей, вступают в схватку. Они соревнуются друг с другом в жестоких испытаниях. Что скрывают эти ритуалы? Жертв преступлений. Исчезнувших людей. Захоронения. Кожа холодеет, когда камеры выхватывают застывшие лица, а воздух в студии тяжелеет от невысказанного ужаса. Чем именно питается этот рейтинг — чужой болью или тайной? Победитель получает денежный приз и звание «экстрасенс года». Но кто на самом деле побеждает в этой игре со смертью?
По мнению критиков, шоу было постановкой. От первого кадра до последнего. Фабрика иллюзий, переодетая в реалити.
По словам некоторых бывших участников, когда камеры выключались, участники говорили правду. В интервью они утверждали, что задания репетировали заранее, «жертвы преступлений» в студии были нанятыми актёрами, а за таинственным «считыванием» информации стояли предварительные брифинги. Продюсеры это отрицают. Всё. Разоблачение.
Но загадка не здесь. Загадка глубже.
Как подделка собирает миллионные рейтинги?
Кто эти люди, верящие в фокус?
Смотрите. Победители шоу становятся публичными фигурами. Обретают плоть. Обретают статус. Их приглашают на частные консультации — цены взлетают до десятков тысяч рублей. Они выпускают книги. Они ведут собственные онлайн-школы.
Иллюзия проглатывается.
Иллюзия монетизируется.
Для миллионов зрителей — особенно для тех, кто не умеет критически анализировать телевизионный продукт — шоу создаёт ощущение: «сверхъестественные способности существуют». И если они существуют, то логично обратиться к человеку, обладающему ими, когда тебе плохо. Не к врачу. К экстрасенсу.
Это — не развлекательное шоу. Это — мощный канал нормализации псевдонаучной картины мира. И этот канал финансируется рекламой, то есть, в конечном счёте, обычной коммерческой активностью, которая не видит в таком продукте никакой проблемы.
Что с этим делать?
Честный ответ — мы не знаем. Научное сообщество во всём мире только начинает осмыслять масштаб проблемы и искать ответы.
Первое направление — гигиеническое маркирование.
Социальные сети уже запустили механизм. Значок «проверено экспертом» — первый щит. Пометка «содержит непроверенные утверждения о здоровье» — второй. Ссылки на авторитетные источники — третий.
Выглядит неуязвимо. Но работает ли?
Эффективность этих мер пока удручающе ограничена. И здесь возникает вопрос, от которого не отмахнуться ни одному разработчику платформы: что толку от предупреждающей таблички, если никто даже не поворачивает головы?
Маркировка работает, но лишь при одном жёстком условии: только если пользователь физически замечает её и осознанно обращает на неё внимание.
Два «если» — два глухих барьера между предупреждением и живым человеком.
Второе направление — обучение врачей коммуникации в социальных сетях. Гарвардская школа общественного здравоохранения запустила специальные программы, обучающие медицинских специалистов создавать убедительный короткоформатный контент. Учат языку TikTok, темпу Instagram Reels, приёмам удержания внимания. Несколько сотен сертифицированных специалистов уже прошли эти курсы. Их аудитория растёт, но она по-прежнему мала по сравнению с аудиторией инфлюенсеров-псевдоцелителей.
Третье направление — регуляторное. В Евросоюзе в 2022 году был принят Digital Services Act; с 2024 года полностью применяемый, этот акт обязывает крупные платформы предпринимать конкретные действия против распространения медицинской дезинформации. В 2024 году Франция установила отдельный состав преступления — введение человека в состояние психологического подчинения или удержание его в этом состоянии; этот закон прямо направлен против деятельности «духовных целителей» и «коучей», эксплуатирующих отчаявшихся людей. В России, Казахстане и Азербайджане подобных законов нет.
Четвёртое направление — образовательное. Школьные классы становятся полем битвы. В учебных планах появляются первые элементы медиаграмотности: подростков учат отличать доказательные источники от сомнительных, распознавать скрытые коммерческие мотивы за маской «благих советов», не путать популярность с авторитетом. Но таких программ ещё мало. Капля в море. Школьники заканчивают учёбу, выходят в жизнь — и оказываются безоружными перед мощью информационного влияния. Их головы — мишени, а убежища нет. Кто научит их защищаться? Вопрос остаётся открытым.
Главное, что я хочу сказать в этой главе: социальные сети — это не просто новая среда, в которой распространяется старая пандемия. Это новый, значительно более мощный, быстрый и всеобъемлющий механизм её распространения. И этот механизм работает против научной психиатрии структурно — не по злой воле отдельных людей, а по самой архитектуре платформ.
Один «тета-хилер» с миллионом подписчиков в Instagram способен за год отравить сознание большего количества людей, чем тысячи лоботомий Уолтера Фримена за тридцать лет. Последствия — не физические, но психические, социальные, финансовые, разрушительные для семей.
И — вот что по-настоящему леденит кровь. Фримена, этого монстра с ледорубом, хотя бы осуждали. Коллеги по профессии. Открыто. С презрением. История вписала его в чёрные страницы — туда, где Уолтер Фримен и его лоботомия.
А этого — не осудит никто.
«Тета-хилер». Человек, который ломает черепа и судьбы. Его будут награждать. На премиях. «Лучший психолог года» — холодное золото статуэтки в дрожащих руках. Его будут приглашать на популярные шоу — и он будет улыбаться в слепящий объектив. Он будет спикером на форумах, и залы будут аплодировать. Он будет получать восхищённые отзывы от своих подписчиц, которые искренне считают, что он изменил их жизни.
Никто не осудит. Публично.
И тысячи молодых «коллег» будут смотреть на его карьеру и строить свою по его образцу.
Это — сегодняшняя лоботомия. Она бескровна, но не безвредна. Она не проводится в операционных, но проводится — в миллионах смартфонов, в миллионах спален, в миллионах подростковых голов.
Что-то с этим нужно делать. И это приводит нас к следующей главе — о том, почему в мире, где колбасы, противопожарные устройства, автомобили и шампуни строго регулируются на предмет соответствия заявленным характеристикам, услуги по «очищению кармы» и «работе с родовыми программами» не регулируются никак.
КРАСНЫЙ ФЛАГ. Если о методе вы узнали из ленты; если у его автора счёт подписчиков исчисляется сотнями тысяч, а счёт публикаций в научных журналах равен нулю; если отзывы — сплошь «изменил мою жизнь», а данных нет вовсе, — помните: алгоритм показал вам это не потому, что это работает, а потому, что это удерживает вас у экрана. Лечиться по ленте — то же, что ставить диагноз по аплодисментам.
31 / 36
Глава 26. Правовая асимметрия: пандемия молчаливого согласия
Представим себе простой сценарий.
Завтра я, врач-психиатр Кенан Рагимов, решаю открыть небольшой мясной магазин в Баку. Я закупаю сырьё. Делаю колбасу. Помещаю на упаковке состав: «Говядина 80 %, свинина 20 %». Реально в колбасе больше сои, чем мяса. Продаю.
Что произойдёт?
Через несколько недель или месяцев они придут. Санитарно-эпидемиологическая служба возьмёт образцы. Лаборатория проведёт анализ.
Вопрос один: что если состав не тот?
Тогда — протокол мгновенно, административный суд, крупный штраф, запрет торговли на определённый срок. И моё имя окажется в списке недобросовестных продавцов — на всеобщее обозрение.
Но это только первая дверь, которая захлопнётся. Если случаев окажется несколько — откроется вторая. Уголовное дело. Статья о мошенничестве.
Вот так. Шаг за шагом. От лабораторной пробирки — до скамьи подсудимых.
Это нормальная работа правовой системы. В любой современной стране существует многоуровневая инфраструктура контроля качества товаров: законы о защите прав потребителей, стандарты соответствия, лабораторные проверки, штрафы и санкции. Они действуют для колбасы, молока, бензина, детских игрушек, автомобильных запчастей и шампуня.
Теперь представим другой сценарий.
Завтра я не открываю мясной магазин. Я открываю «Центр духовных практик имени Кенана Рагимова».
Арендую помещение. Вешаю на дверь вывеску. В Instagram — красивые фотографии в белых одеяниях. Подпись: «Я — потомственный энергетический целитель. Мой род ведёт традицию с семнадцатого века. Я умею чистить карму. Я могу снять родовое проклятие за один сеанс. Гарантированно. Цена — сорок тысяч рублей за час».
Семнадцатый век. Триста лет традиции. Один сеанс. Сорок тысяч.
Проверьте: ни одной бумаги, ни одного диплома, ни одного свидетеля — кроме белого одеяния и гладкой ленты Instagram.
И это работает. Работает безотказно.
Я выложу несколько отзывов (написанных мной самим или моими друзьями): «Кенан спас мне жизнь! Моя депрессия прошла за один сеанс!» — «У меня десять лет было бесплодие, после работы с Кенаном я забеременела!» — «Я нашёл работу мечты сразу после того, как Кенан очистил мою родовую программу!»
Что произойдёт?
Ничего.
Ни одна государственная служба не придёт с проверкой. Ни одна лаборатория не исследует мои «услуги» на соответствие заявленным характеристикам — потому что такой лаборатории не существует. Ни один инспектор не составит протокол о том, что «карма физически не может быть чистой или грязной, а родовых проклятий в природе не существует». Ни один суд не запретит мне торговлю. Моё имя не появится ни в каком списке недобросовестных целителей, потому что такого списка нет.
Я буду свободно практиковать. Я буду получать деньги. Я буду развивать бизнес. Через год у меня будут десятки клиентов, через пять — сотни, через десять — тысячи. Я буду выступать на форумах «целителей». Я буду писать книги. Меня будут приглашать спикером на популярные шоу. У меня будет триста тысяч подписчиков в Instagram. И никто, ни разу, ни в одной юрисдикции постсоветского пространства — не поставит мне в вину ничего.
Вот — суть правовой асимметрии.
Колбасу нельзя продавать с несоответствием заявленному составу. «Чистку кармы» — можно. И это, как напоминает мысль Мартина Лютера Кинга, о которой я скажу чуть ниже, — абсурд, который поддерживается молчаливым согласием всех нас.
Эту асимметрию стоит рассмотреть подробно, потому что в ней — ключ ко всему, о чём эта книга.
Правовая защита от некачественных товаров работает в большинстве стран на основе нескольких базовых принципов.
Первое — это принцип соответствия заявленным характеристикам. Если на этикетке написано «сок из натуральных яблок», то в упаковке должен быть именно сок из натуральных яблок, а не концентрат или подсластитель с яблочным ароматизатором. Если продукт не соответствует описанию — продавец несёт ответственность.
Второе — принцип объективной проверяемости. Состав сока можно проверить лабораторно. Есть стандарты. Есть методы. Есть эксперты. Есть приборы. Если спор — лаборатория даёт независимое заключение.
Третье — принцип ответственности. Недобросовестный продавец отвечает финансово (штрафы, возврат денег, компенсация ущерба) и административно (отзыв лицензии), а в особо тяжёлых случаях — уголовно.
Правовая защита от некачественных психологических и «духовных» услуг в большинстве постсоветских стран не работает по ни одному из этих принципов.
Первый принцип рассыпается в прах.
Потому что непонятно — что, собственно, «заявлено»?
«Чистка кармы». Что это? Неопределяемая услуга.
«Работа с родовой программой». Что это? Неопределяемая услуга.
«Снятие ограничивающих убеждений через тета-состояние». Что это? Снова — неопределяемая услуга.
Три вывески. Три пустоты. Слова, нанизанные на слова, — конструкции, за которыми может стоять всё. Или ничего.
А теперь — вопрос. Попробуйте предъявить продавцу: ваша «чистка кармы» не соответствует заявленной. Попробуйте. Юридически — невозможно.
Почему?
Потому что никто — ни суд, ни эксперт, ни сам продавец — не в состоянии определить, что означает «соответствует». Нет эталона. Нет меры. Нет точки отсчёта.
И там, где нет определения, — нет нарушения.
Только слова. И тишина за ними.
Второй принцип не работает, потому что эти услуги объективно не проверяемы. Нет лаборатории, которая могла бы измерить чистоту кармы. Нет прибора, который фиксировал бы наличие «родовой программы». Нет экспертов в этих областях — потому что эти области не относятся к научному знанию. Они находятся вне науки по определению.
Третий принцип — тупик. Неотвратимая ловушка, вытекающая из первых двух. Представьте: вы идёте с жалобой, сжав в руке квитанцию, требуя правосудия. Но правосудие молчит. Почему? Услуга, которую вам оказали, — это фантом. Её нельзя измерить, нельзя оценить. Вы стоите перед судом, а ответчик лишь пожимает плечами: «Что именно вам не понравилось? Вам обещали тренировку — вы её получили. Вы хотите доказать, что она не сработала? А где критерии?» Жертва «тета-хилера» не сможет подать иск: «Мне обещали выздоровление за один сеанс». Судья холодно ответит: «Что такое „выздоровление“? Вы получили медитацию для личностного роста. Тренировка прошла? Прошла. Значит, услуга оказана». И замок щёлкает. Вы остаётесь за дверью. С пустыми руками. С невыраженным гневом. И с вопросом, который так и повиснет в воздухе: «А что, собственно, я купила?»
Эта логика формально неуязвима. И именно она делает возможным существование миллиардной индустрии, не поддающейся никакому регулированию.
Ключевая моя мысль, с которой я хочу обратиться к читателю: физически невозможные услуги не должны продаваться.
Это — фундаментальный принцип, который должен быть внесён в современное законодательство любой страны, серьёзно относящейся к психическому здоровью своих граждан.
Человек садится напротив и говорит: я читаю карму. Хорошо. Каким прибором? Где строка в журнале измерений? Где след на фотопластинке, где пик на графике, где статистическая значимость — цифра, которую можно проверить?
Он говорит: я перепишу твою судьбу. Хорошо. Где оригинал? Кто держал в руках черновик? Кто видел вёрстку? Где логарифмическая линейка, которой правят текст судьбы? Покажите архив.
Он говорит: я чиню поле рода. Хорошо. Техпаспорт. Напряжённость — в чём? Частотный диапазон — от и до? Коэффициент поглощения — сколько? Без цифр это не физика. Это фантастика.
Белое — белым. Чёрное — чёрным. Науку от лженауки отличает одно правило. Если явление реально — его можно измерить. Если нет — так и говорите: оно волшебное.
Ничего из этого предъявить невозможно. Потому что ничего из этого не существует в наблюдаемой реальности. Следовательно, продажа этих «услуг» есть продажа того, чего не существует, под именем того, что существует. Это — структурное мошенничество. Но в большинстве современных правовых систем оно не квалифицируется как мошенничество, потому что:
— Пострадавший субъективно верил в предлагаемую услугу (согласие есть); — ни одна сторона не может объективно доказать, что услуга не оказана (предмет услуги недоказуем); — продавец искренне верит в то, что продаёт (субъективной стороны мошенничества нет).
Последний пункт особенно интересен. Многие «целители» действительно верят в то, что делают. Здесь скрывается один из самых пугающих секретов современной псевдонауки. Классический аферист знает: он лжёт. Его глаза открыты. Но современный «тета-хилер»? Он свято уверен, что лечит. Как такое возможно? Его провели через платный курс. Там методично, шаг за шагом, сломали его сомнения. Его самого убедили в реальности метода. Он получил сертификат — блестящую бумажку, закрепляющую иллюзию. А потом он видит: клиенты «улучшаются». Их тела расслабляются, на лицах проступает облегчение. Субъективно это выглядит как абсолютное подтверждение метода. Но загляните за кулисы. Что на самом деле? Плацебо-эффект. Плюс естественное возвращение организма к норме после временного ухудшения. Чудесного исцеления нет. Есть лишь биологическая неизбежность, которую сам целитель принимает за своё триумфальное волшебство.
Эта искренняя самовнушённость не освобождает от ответственности. Врач, который искренне верит, что галоперидол в дозе сто миллиграммов в день полезен при лёгкой тревоге (реальная терапевтическая доза — в разы меньше, и при лёгкой тревоге нейролептик вообще не показан), не оправдан своей «искренностью». Он нарушил стандарт медицинской помощи независимо от того, во что он верил.
По той же логике искренняя вера тета-хилера в реальность связи с Творцом Всего Сущего не должна служить оправданием для несоблюдения стандарта. Стандарт здесь один: услуга должна иметь эмпирическую эффективность, превышающую эффект плацебо, подтверждённую независимыми рандомизированными исследованиями. Если её нет — значит, продавать нельзя.
Французский опыт последних двух десятилетий показывает, что юридические инструменты борьбы с этой проблемой возможны, хотя и трудны.
Во Франции с 2001 года существует закон, известный как закон Абу-Пикара, который ввёл понятие «злоупотребления состоянием слабости» (abus de faiblesse) — эксплуатации психологических техник, чтобы склонить человека в уязвимом состоянии к действиям во вред себе. Закон был направлен прежде всего против лидеров культов; его применение распространено и на некоторые случаи псевдоцелителей.
В 2024 году Франция приняла ещё более жёсткую поправку, введя в Уголовный кодекс самостоятельное преступление «психологического подчинения» (sujétion psychologique). Это преступление наказывается лишением свободы на срок до трёх лет и штрафом до трёхсот семидесяти пяти тысяч евро; при отягчающих обстоятельствах (жертва — несовершеннолетний или лицо с уязвимым состоянием здоровья, преступление совершено через онлайн-средства коммуникации, преступление совершено организованной группой) — до пяти лет и штрафом до семисот пятидесяти тысяч евро, при двух и более отягчающих обстоятельствах или совершении организованной группой — до семи лет и штрафом до одного миллиона евро.
Ключевая особенность французского подхода — содержание убеждений не ставится в вину. Французский закон не запрещает верить во что угодно. Но он криминализует техники психологического подчинения, которыми, в частности, могут пользоваться лидеры культов или недобросовестные «коучи» для эксплуатации своих последователей.
Подход Франции противоречив и критикуется правозащитными организациями за опасное размывание границы между защитой жертв и ограничением свободы убеждений. Но сам факт того, что одно из крупнейших европейских государств серьёзно ищет юридические инструменты против этой проблемы, — показателен.
В большинстве постсоветских стран ничего похожего не существует. Закон о защите прав потребителей не распространяется на эзотерические услуги. Уголовный кодекс карает за «классическое» мошенничество (ст. 159 УК РФ, аналогичные статьи в Азербайджане, Казахстане, Беларуси), но применить эту статью к тета-хилеру, искренне верящему в свой метод, технически очень сложно.
Итог: мы имеем абсолютный правовой вакуум вокруг услуг, ежегодно оборачивающих сотни миллиардов рублей и причиняющих задокументированный вред миллионам людей.
Теперь — к главному в этой главе. К моральной стороне вопроса.
У Мартина Лютера Кинга есть мысль («Шаг к свободе», 1958): «История должна будет отметить, что величайшая трагедия этого периода социального перехода состояла не в громком шуме плохих людей, а в ужасающем молчании людей добрых».
Это — прямо про нашу ситуацию.
Ужасные вещи, которые делаются сегодня под маской психологической, духовной, энергетической помощи, делаются не потому, что в обществе много злых людей. Их делают относительно немногие. А «работают» они потому, что огромное большинство добрых, разумных, профессионально состоятельных людей молчит.
Молчат. Все до единого.
Законодатели — молчат. Регулирующие органы — молчат. Профессиональные ассоциации психиатров и психологов — молчат. Университеты — молчат.
А ведь там, на психологических факультетах, они знают. Педагоги — знают. Точно знают: их выпускники в большинстве своём уходят работать в индустрию, которая не соответствует научным стандартам. Знают. И молчат.
Студентам не говорят. Ни слова.
Молчат журналисты. Им проще — развлекательные материалы о «новых методиках». Яркие заголовки. Рейтинги. А аналитические разоблачения — кому они нужны?
Молчат врачи-психиатры. Те самые, кто видит. Видит пациентов, искалеченных псевдоцелителями. Видит — и молчит.
«Это не наша тема». «Мы не политики». «Пусть каждый сам решает».
Тишина. Плотная, как стена.
И молчат миллионы обычных людей — родственники пациентов, пострадавших от псевдолечения. Они часто не знают, что делать. Они стесняются. Они боятся «оскорбить религиозные чувства» (хотя к настоящей религии это отношения не имеет). Они не уверены, что имеют право говорить.
Это молчание — и есть пандемия.
Вирус распространяется не только потому, что есть инфицированные и восприимчивые к заражению. Он распространяется потому, что никто не говорит «стоп». Никто не запускает вакцинацию. Никто не вводит карантин. Все надеются, что «само пройдёт», «не наша проблема», «пусть другие разбираются».
Само не проходит. И разбираться должен каждый из нас.
Что конкретно я предлагаю.
Для законодателей. Внесение в национальные законодательства концепции недопустимости продажи физически невозможных услуг. Это не запрет на убеждения — каждый волен верить во что угодно. Это запрет на коммерциализацию услуг, не имеющих доказательной базы, под видом помогающих. Можно практиковать эзотерические убеждения как личную духовную практику бесплатно. Нельзя продавать их как услугу по улучшению здоровья за деньги, потому что это нарушает базовый принцип защиты прав потребителей.
Для регулирующих органов: расширение компетенций санитарно-эпидемиологических служб, служб по защите прав потребителей, налоговых органов в сфере «альтернативных услуг». Обязательное лицензирование психологических услуг с государственным экзаменом. Публичный реестр сертифицированных специалистов с указанием их образования и рабочего статуса.
Для профессиональных ассоциаций психиатров и психологов. Публичная позиция против псевдонаучных методов. Информирование общества через понятный, доступный язык. Инициатива создания совместных экспертных советов для оценки коммерческих «методик» на предмет научной обоснованности.
Для медиа. Применение тех же стандартов фактчекинга к «психологическим» и «целительским» публикациям, что и к медицинским. Отказ от рекламы услуг с недоказанной эффективностью. Отказ от развлекательных форматов, которые нормализуют сверхъестественные способности (например, «Битва экстрасенсов» — такие программы должны исчезнуть из эфира каналов, где идут новости).
Для образовательной системы. Введение в школьную программу обязательного курса научной грамотности и критического мышления. Обучение подростков отличать научное утверждение от ненаучного, доказательство — от утверждения, коммерческую рекламу — от медицинского совета.
Для каждого из нас лично: говорить, писать, публиковать, обсуждать, предупреждать близких. Не молчать, когда соседка рассказывает, что «начала ходить к энергетическому целителю». Не молчать, когда знакомая врач направляет своих пациентов к «специалисту по родовой памяти». Не молчать, когда школьная подруга продаёт «таро-расстановки» в Instagram.
Говорить мягко, уважительно, но — говорить. Объяснять. Приводить факты. Рекомендовать альтернативы — настоящих психиатров, настоящих психотерапевтов, настоящие медицинские центры.
Молчание — это не нейтралитет. Молчание — это выбор стороны. Стороны пандемии.
Я знаю, какая будет реакция на эту главу со стороны индустрии.
Скажут: «Автор нетерпим. Автор навязывает свою точку зрения. Автор против свободы. Разве нельзя людям верить во что они хотят? Разве нельзя им свободно выбирать специалистов? Мы живём в демократии, а не в тоталитарном обществе научного монополизма».
Это — стандартные аргументы. И на них нужно ответить ясно.
Свобода убеждений — не обсуждается. Верите в карму — ваше право. Верите в реинкарнацию — ваше право. Верите, что Бог лично слушает ваши молитвы, — ваше право. Не верите ни во что — тоже ваше право. Я, как врач-психиатр, не имею претензий ни к одной из этих мировоззренческих позиций, если они остаются личным делом человека.
Коммерциализация регулируется. Как только какая-либо деятельность становится платной услугой, она автоматически попадает под регулирование. Вера в чудеса — личное дело каждого. Продажа «сеансов создания чудес» — это коммерческая деятельность, подлежащая контролю качества, как продажа колбасы, автомобилей или любого другого продукта или услуги.
Особенно когда речь заходит о психическом здоровье. Пациент с депрессией, с тревогой, с психозом, с пограничным расстройством личности — он в западне повышенной уязвимости. Его разум не способен рационально сопротивляться манипуляциям так, как это делает здоровый покупатель автомобиля. Государство рьяно защищает покупателя машины от недобросовестного продавца, но того же пациента с депрессией оно оставляет один на один с недобросовестным «целителем». Разве это не лицемерие? Разве это логично? Перед нами вопиющее противоречие. Последовательных путей же только два: либо окончательно отказаться от защиты прав потребителей вообще, либо распространить её на все сферы, где потребитель по-настоящему уязвим.
Нет никакой «свободы лженауки». Лженаука — это не религия, не философия, не искусство, не личное убеждение. Лженаука — это коммерческое предложение, маскирующее отсутствие научной базы псевдонаучным языком. Против неё должны работать те же инструменты, что и против фальсифицированных лекарств, поддельной косметики, мошенничества с инвестиционными пирамидами.
И последнее. В этой главе я пишу как врач, но обращаюсь к согражданам — к гражданам постсоветского пространства, к читателям в России, в Азербайджане, в Казахстане, в Украине, в Беларуси, в Грузии, в других странах нашего региона.
Общая ответственность. Мы говорим о регионе, который стал одной из главных мишеней пандемии безумия — счёт идёт на миллионы, и это не метафора. Это не проклятие. Не природа. Не судьба. Это — сумма. Слабость регулирования — раз. Травматический опыт советской эпохи — два. Здесь ключевое: официальная медицина скомпрометировала себя в глазах части общества, и эта трещина не зарастает десятилетиями. Бурный рост социальных сетей — три. Без параллельного развития медиаграмотности — четыре. Экономическое расслоение — пять. Вот где разворачивается настоящая драма: недорогие услуги псевдоцелителей конкурируют с более дорогими услугами настоящих врачей. И в этой конкуренции выигрывают не те, у кого знания. Выигрывают те, у кого цена ниже.
Всё это — исправимо. Но исправление требует работы. Требует профессиональной солидарности. Требует политической воли. Требует общественного обсуждения. Требует, в конце концов, каждого отдельного человека, готового не молчать.
Если в вашем окружении есть человек, зависимый от расстановщика, регрессолога, тета-хилера, — скажите ему. Мягко, но прямо. Предложите альтернативу. Покажите эту книгу. Покажите другие научные источники.
Если вы сами — специалист в какой-то смежной области (журналист, юрист, преподаватель, администратор, политик) — используйте свою профессию. Опубликуйте статью. Поддержите законопроект. Выступите на форуме. Напишите в социальных сетях.
Если вы — просто читатель, выросший в этой среде, — перестаньте быть молчаливой частью пандемии. Начните говорить. Хотя бы дома. Хотя бы с друзьями. Хотя бы один честный разговор.
Молчаливое согласие — главный источник энергии этой пандемии. Перестаньте её питать.
часть VI. возвращение
32 / 36
Глава 27. История одного выздоровления
Эта книга почти целиком состоит из историй о том, как не надо. Трепанация, комы, ледоруб, сульфозин, семейные расстановки, «считывание рода». Если закрыть её на предыдущей главе, у читателя останется вопрос, который я не имею права оставить без ответа: а как — надо? Как выглядит та самая доказательная психиатрия, ради которой написаны эти страницы, — не в декларациях, а в жизни одного конкретного человека?
Я расскажу. История собрана из реальных историй моих пациентов — как и всюду в этой книге, имена и детали изменены, суть сохранена. Я выбрал не самый лёгкий случай и не самый тяжёлый. Я выбрал типичный. В нём не будет чуда. Именно это в нём главное.
Эльчину было двадцать. Третий курс, факультет программирования, расписанная по минутам жизнь. Осень.
Вот только пары он больше не посещал.
Родителям бросал сквозь зубы: «Устал». Но правда была иной.
Три недели и шесть дней. Именно столько Эльчин уже знал.
Закрытый чат однокурсников. Его имя — в каждой второй строке. Камеры в аудиториях — все, до единой, — незаметно развернуты в его сторону. И голос.
Мужской. Тихий. Чёткий.
Он звучал за правым плечом, будто кто-то наклонился, чтобы прошептать: «Встал». «Взял чашку». «Опять сел».
Ни угроз. Ни приказов. Только констатация. Как радио, которое нельзя выключить.
Эльчин молчал.
Умный мальчик. Он прекрасно понимал, как прозвучит эта история.
Дальше вы уже знаете, потому что читали интерлюдию после третьей части, — эта дорога в нашем регионе накатана. Бабушка сказала: «Сделано». Были молла, женщина, снимающая испуг, и амулет, который Эльчин, кстати, послушно носил — ему было всё равно, а бабушке спокойнее. Прошло пять месяцев. Голос за плечом к весне стал не один.
Ко мне его привёл отец — молча, за локоть, как приводят после долгого семейного поражения. И вот с этого места начинается то, ради чего написана глава. Смотрите, как выглядит метод — шаг за шагом, без магии.
Первое — диагноз, который не ставят за один взгляд.
Я не произнёс слово «шизофрения» на первом приёме. Ни разу.
Я сказал иначе: то, что вы описываете, называется психозом. У психоза есть список причин — и мы обязаны пройти его весь. До конца. Осмотр. Анализы. МРТ. Вопросы про вещества. При психотическом дебюте в двадцать лет их задают обязательно. Всегда. И обижаться тут не на что.
Только исключив остальное. Только посмотрев на картину в динамике — в движении, в развитии, в те недели, когда симптом прячется, врёт, маскируется под что-то другое. Вот тогда я произнёс диагноз вслух.
Продавец формулы ставит диагноз за минуту. И диагноз у него всегда один — тот, который он лечит. Он нашёл «своё» и больше не ищет.
Врач несколько недель проверяет, не ошибся ли. Каждый день. Каждую встречу. Каждый анализ на руках.
Это не медлительность.
Это и есть профессия.
Второй этап — лечение. У него есть имя — доза и план.
Мы начали принимать антипсихотик. Один препарат. Минимальная эффективная доза. И честный разговор без утайки: вот чего мы ждём, вот в какие сроки, вот какие побочные эффекты возможны — и что именно мы будем с ними делать.
Голоса стали отступать на третьей неделе. Не исчезли — нет, именно отступили. Внутреннее «радио» стало тише. Потом реже. А потом Эльчин поймал себя на мысли, от которой по коже пробежал озноб: вечер прошёл без комментатора.
Третье. И об этом — без купюр. Моя ошибка. Второй месяц.
Эльчин переминается с ноги на ногу. Кружит по квартире. Зверь в клетке. Жалуется на «тревогу в ногах» — густую, сводящую мышцы.
Мой диагноз? Тревожность.
И — стыдно до физической боли это писать, но я обещал честность — я не ввёл корректор.
Нет.
Я поднял дозу антипсихотика. Логика казалась железной: процесс недолечен — бей сильнее.
Стало хуже. Намного хуже.
Потому что это была не тревога.
Это была акатизия. Мучительное двигательное беспокойство. Побочный эффект самого препарата.
Вдумайтесь. Я, врач, своими руками вливал яд в ту самую ловушку, которую он расставил. Классическая западня. Она описана в каждом учебнике. Я знал о ней со студенчества — и всё равно шагнул прямо в раскрытую пасть.
Эльчин заплатил за мою слепоту тремя скверными неделями.
Почему я рассказываю это в главе о выздоровлении? Потому что здесь, в этой точке, видна вся разница между медициной и формулой безумия.
Не в отсутствии ошибок.
А в том, что происходит после.
Я увидел, что пациенту стало хуже. Я обязан был это заметить: у нас были назначены контрольные визиты. Я вёл записи по шкалам. Я спрашивал не «ну как, лучше?», а конкретно и по пунктам. Я распознал акатизию. Признал ошибку вслух — Эльчину и его отцу. Снизил дозу. Сменил препарат. Через десять дней «тревога в ногах» исчезла.
А теперь представьте целителя на моём месте.
Он не заметил бы ничего. У него нет контрольных визитов. Нет шкал. Нет категории «мне стало хуже от вашего метода» — в его системе хуже бывает только от «сопротивления» и «негативной энергии» самого клиента.
Вот она, точка разлома.
Ошибка врача — это событие, которое меняет ход лечения.
Ошибка целителя — это событие, которого не существует.
Четвёртое. Семья — как часть лечения.
Есть слово, которое убивает интерес быстрее, чем диагноз. Психообразование. Скучное. Канцелярское. Произнесите его вслух — и вы услышите, как в комнате гаснет свет. Но за этим словом — цифры. И в эти цифры трудно поверить.
Исследования показывают одно и то же: работа с родителями снижает частоту рецидивов. Сильнее, чем каждый из нас готов допустить. Сильнее, чем удобно признать. Сильнее, чем мы сами верим.
Я работал с родителями Эльчина отдельно.
И вот что они узнали:
Что такое психоз. Что такое ремиссия. Почему «взять себя в руки» — не метод, не совет, не лекарство. Почему упрёк и гиперопека бьют одинаково больно. И на какие ранние признаки смотреть, чтобы успеть.
Бабушка осталась при своём.
И пусть.
Мы договорились об одном: амулет и таблетки совместимы. При одном условии: амулет не претендует на монополию.
Я не воюю с верой своих пациентов.
Я воюю за то, чтобы вера не отменяла лечение.
Пятое. Возвращение жизни.
Таблетка делает одну вещь — гасит симптомы. Ровно одну. Она не отматывает назад пропущенный год. Не возвращает уверенность. Не садится за него на пары.
Дальше — работа. Восстановление в университете. Со второго захода. Когнитивные тренировки: после психоза первыми падают внимание и рабочая память — и их приходится восстанавливать заново, как повреждённое сухожилие. Психотерапия: Эльчин учится отличать «сигналы» от мыслей — и жить с фактом диагноза, не превращая его в биографию.
Год с лишним.
Ни один месяц этого года не был похож на чудо. Он был похож на физиотерапию после перелома: по чуть-чуть, с откатами, скучно.
Шестое — рецидив.
Запомните это слово. Оно понадобится.
Третий год. Ремиссия — хорошая, устойчивая, учебниковая. Эльчин сделал то, что делает большинство: решил, что здоров. И тихо отменил препарат. Никому не сказал. Просто перестал пить.
Через два месяца вернулся комментатор.
Я мог бы не писать эту главу. История без рецидива продавалась бы лучше — гладкая, победная, с аплодисментами в финале. Но правда о шизофрении такова: это хроническое заболевание. Слово «выздоровление» в этой главе означает не «болезнь исчезла». Оно означает: болезнь управляема, и человек живёт своей жизнью.
Рецидив мы сняли быстрее, чем первый эпизод. Почему?
Первое: семья узнала ранние признаки за две недели до того, как их заметил сам Эльчин. Две недели — это пропасть между управляемым сбоем и катастрофой. Второе: дверь моего кабинета не нужно было искать пять месяцев. Она уже была найдена. Однажды. Навсегда.
Сейчас он на поддерживающей терапии. Малая доза. И он знает, зачем она — не потому, что я запретил её трогать. А потому, что он однажды проверил сам.
Взрослое решение стоит дороже послушного.
Пять лет. На временной шкале — цифра. За ней — пропасть. Перед ней — твёрдая почва. Между ними — Эльчин.
Он работает по специальности. В компании, где о его диагнозе знают ровно те, кому он сам позволил заглянуть за завесу. Секрет сохранён.
Но тень никуда не исчезла.
Голос за правым плечом всё ещё возвращается. Он возникает лишь в периоды сильного стресса. Тихо. На самой границе слышимости. Как шёпот из невидимого хора.
Эльчин говорит о нём со мной спокойно. Будто это не демон. Будто это просто старый сосед, заглядывающий на огонёк.
На последнем визите он задал всего два вопроса. Можно ли ему в горы с друзьями? И что делать с таблетками при разнице во времени?
Всё.
Это был весь его психиатрический вопрос за полгода.
Вот как выглядит выздоровление. Никакого «исцеления ДНК». Никакого рыдания на групповом сеансе и объятий с «заместителем дедушки». Анализы, недели титрации, одна ошибка врача — распознанная и исправленная, — скучное психообразование, год реабилитации, один рецидив, поддерживающая доза. И человек, который спрашивает про горы.
Поставьте перед собой два снимка.
Первый. Яркая реклама: «Шизофрения? Исцеляем за один сеанс!». Рядом — улыбающаяся женщина, клиентка гуру-биоэнергетика. Полгода спустя — та же женщина. Но теперь она за решёткой спецучреждения, лицо опустошено, взгляд в никуда.
Второй. Хмурый доктор в белом халате: «Полного излечения нет». Его пациент — парень с дрожащими руками — пять лет спустя. Он затягивает рюкзак у подножия Эльбруса. Глаза горят.
Формула безумия проигрывает. Не на красивых словах — там она королева. Она проигрывает здесь, в тикающих секундах реальности, где обещания рассыпаются в пыль. Где остаётся только то, что работает. Где наука — без пафоса, без гарантий — медленно, неотвратимо выигрывает.
У чуда всегда лучше реклама. У метода — лучше катамнез.
И если из всей этой книги вам суждено запомнить одну фразу — пусть будет эта.
33 / 36
Глава 28. Заключение: кто на самом деле безумен?
Книга началась не с идеи. Она началась с иглы.
Баку. 2-я Клиническая психиатрическая больница. 2000-й год. Палата. Я — тогда молодой врач-интерн — стоял и смотрел, как готовят инъекцию сульфозина. Пациент с хронической шизофренией. Метод, отвергнутый мировой наукой за десятилетия до этого.
Десятилетия прошли. Мировая наука сказала «нет» — здесь всё ещё говорили «да».
Человек, не представлявший реальной угрозы ни для кого, кроме самого себя.
И вот он лежит передо мной. Игла блеснула. Боль, которая сейчас начнётся. Бессмыслица, которая сейчас произойдёт.
Запомните эту палату. Потому что из неё вырастает всё, что вы прочтёте дальше.
Я задал себе вопрос: кто здесь в состоянии безумия?
Теперь, пройдя через всю эту книгу, я хочу вернуться к этому вопросу. И дать на него ответ. Или, точнее, — признать, что этот вопрос не имеет одного ответа, и в этой невозможности простого ответа — главный урок.
Кто был в состоянии безумия?
Он не лежал здесь по своей воле.
Его тело сжимали невидимые тиски. Тиски болезни. Той самой шизофрении, что разорвала связь с реальностью.
Что творилось за его воспалённым взглядом? Голоса? Видения?
Врачи знали ответ. Он — нет.
Его мозг лгал ему.
Его страх был химическим штормом в синапсах. Его бред — не метафорой. Сломанной нейронной цепью.
Безумие?
Нет.
Это не сказка про одержимость. Не выбор отчаяния.
Это диагноз. Сухой. Точный. Безжалостный.
Такое бывает. Мозг отказывает. Как лёгкие — при пневмонии. Как поджелудочная — при диабете. Как сосуды — при инсульте.
Только мишень здесь — сама реальность.
И граница между «я» и миром медленно растворяется. В кислоте болезни.
Не врачи, стоявшие рядом. Они были специалистами, как и я. Они имели дипломы. Они прошли обучение. Они верили в то, что делают. Они не были в состоянии клинического безумия — никакой психиатр не поставил бы никому из них диагноза «психоз».
Но они делали нечто, структурно близкое к безумию — систематически применяли метод, не имеющий научного обоснования, и были абсолютно убеждены в его полезности. Они не видели противоречия между тем, чему их учили в университетах, и тем, что они делали на практике. Они считали нормальным то, что с точки зрения мирового научного сообщества было аномалией.
Это — не безумие отдельного мозга. Это — безумие системы. Коллективная ошибка, воспроизводимая годами, не поддающаяся самокоррекции, защищённая корпоративной солидарностью и институциональной инерцией.
Молодой интерн у окна — тоже не я. Я был неопытен, молод, не имел права и возможности остановить то, что происходило. Я смотрел и молчал. Моё молчание было актом выживания в системе, в которой я был самым младшим и самым слабым.
Но моё молчание было частью той самой системной болезни. Каждый молодой врач, каждый ординатор, каждый младший сотрудник, молчащий при нарушении стандартов медицинской помощи, вносит вклад в коллективное заболевание. Моё молчание тогда простительно, потому что я не знал, что делать. Моё молчание сегодня, когда я знаю, было бы непростительно. Поэтому я пишу эту книгу.
Безумие в наши дни
Та сцена происходила двадцать шесть лет назад. С тех пор многое изменилось.
Хорошо, что многое изменилось: сульфозин в большинстве постсоветских клиник ушёл в историю. Международные стандарты психиатрической помощи постепенно внедряются в наш регион. Молодые врачи получают более широкий доступ к мировой литературе. Пациенты всё чаще знают свои права. Этические кодексы, Мадридская декларация, Кодекс WPA 2020 — всё это доступно каждому желающему. Фармакотерапия шизофрении улучшилась: появились второе и третье поколения антипсихотиков с меньшими побочными эффектами.
Плохо изменилось: на место прежнего системного безумия — безумия советской психиатрии — пришло новое. Безумие внешнее по отношению к медицине, но направленное на тех же пациентов. Расстановщики, тета-хилеры, регрессологи, «авторы уникальных методик», «потомственные целители», «специалисты по родовой памяти», «коучи», обещающие быстрое счастье. Миллионы подписчиков в социальных сетях. Миллиарды рублей в год. Сотни тысяч пациентов, получающих вместо лечения имитацию лечения, усугубляющую их реальное состояние.
Пандемия безумия сменила форму, но не уменьшилась. Она распространилась шире. Она проникла глубже. Она стала гибче. Она стала более обманчивой.
Три вопроса к читателю
Теперь — три вопроса, на которые я хочу, чтобы вы ответили себе сами, закрывая эту книгу.
Кто в большей опасности: тот, кто слышит голоса в запертом отделении, получает нейролептики и через несколько недель возвращается к реальности, — или тот, кто ежедневно объявляет стотысячной аудитории, что «считывает поле рода», и чьё состояние не выйдет в ремиссию никогда — потому что оно не диагностируется, выглядит как успех и укрепляется каждым новым клиентом?
Кто опаснее для общества: депрессивный пациент, сорок пять минут в неделю разбирающий свои чувства с профессионалом, — или облечённый властью человек, транслирующий миллионам, что «официальная медицина — заговор», и принимающий законы, влияющие на жизнь этих миллионов?
Кто опаснее для близких: человек с шизофренией, принимающий лекарства и наблюдающийся у врача, — часто прекрасный супруг, родитель, работник, — или «нормальный» родитель, который по советам из ленты не ведёт ребёнка с первым психотическим эпизодом к психиатру, а везёт к регрессологу?
Во всех трёх парах ответ одинаков. И во всех трёх он противоположен тому, что подсказывает обществу тысячелетняя привычка бояться не тех.
Определение безумия, которое я предлагаю
Я дал это определение в интермеццо первой части — до всех дипломов, премий и прайс-листов. Повторю его здесь, теперь, когда за ним стоит вся книга.
Безумие — в клиническом смысле — это расстройство, нарушающее связь человека с реальностью и его способность к адекватному функционированию.
Безумие — в расширенном смысле, который я использую в названии этой книги, — это систематическое, устойчивое, не поддающееся самокоррекции отрицание реальности, причиняющее вред как носителю, так и окружающим.
По второму — расширенному — определению безумен каждый, кто: — систематически продаёт услуги, физически невозможные для оказания; — систематически отрицает научные факты в пользу собственных убеждений, независимо от доказательств; — причиняет вред другим людям своими практиками, но оправдывает это «своей миссией», «даром», «призванием»; — создаёт вокруг себя круг последователей, защищающих его от критики; — не способен рассмотреть возможность собственной ошибки.
По этому определению — некоторые из пациентов психиатрических клиник не безумны. Они больны, но они знают, что больны. Они принимают лечение. Они корректируют свою реальность. Они учатся.
А некоторые люди вне психиатрических клиник, свободно живущие, успешные, известные, богатые, безумны в полном смысле этого слова. Они не больны по медицинским критериям. Но они ненормальны по критериям разумного отношения к реальности. И они — в отличие от пациентов клиник — активно заражают своим состоянием других.
Моя собственная позиция
Я — врач-психиатр. Я лечу болезни. Я не политик. Я не мессия. У меня нет ответов на все вопросы.
Я знаю только одно. Каждый день передо мной разыгрывается одна и та же драма. Люди, которые уже потеряли всё, кроме последней надежды, сидят напротив меня. Их жизни разрушены — но не болезнью. Ложью. Имитацией. Обманом.
Десять лет. Пятнадцать. Двадцать. Два десятилетия они ходили по кругу, как слепые, стучась не в те двери. Невидимые часы отсчитывали секунды, минуты, годы. Сотни тысяч. Миллионы рублей — деньги, добытые потом и кровью, — ушли в пустоту. Оплачены услуги, которые не работают. Ни одна сила в мире не вернёт эти годы. Никогда.
А рядом — их дети. Дети, чьи судьбы искорёжены, словно бумага, смятая в кулаке. Их отравили ядом эзотерических практик, которыми родители, сами того не понимая, травили свои семьи. Потерянные годы. Они ушли навсегда. Их уже не вернуть. Никогда.
И за каждым из этих людей — стоят сотни тысяч подписчиков тех же инфлюенсеров, которые их «лечили». И тысячи других таких же инфлюенсеров, ежедневно приобретающих новых подписчиков.
Это — эпидемия. Не метафорическая. Реальная, с реальными жертвами и реальными экономическими потерями. И с реальной, но пока не использованной возможностью остановки.
Моя просьба к читателю
Вы держите эту страницу перед глазами. Вы дочитали. Почему? Эта книга не отпустила. Значит, что-то задело вас. Глубоко. Под кожу. Может, вы сами прошли сквозь этот мрак. Чувствовали, как обжигает изнутри то, что описано здесь. Может, ваш близкий человек сорвался в эту бездну — и вы смотрели в его расширенные зрачки, пытаясь найти там ответ. А может, вы — коллега. Профессионал в области психического здоровья. Тот, кто каждый день запирает за ними двери. Или вы — подросток, только ступающий на свой путь, уже ощущающий холод подступающего тумана. Вы — родитель, до боли сжимающий кулаки за спиной, беспокоящийся о своём ребёнке. Вы — журналист, политик, учитель. Тот, кто формирует мир, в котором им жить.
В любой из этих позиций у вас есть возможность что-то сделать. Самое простое — порекомендовать эту книгу тому, кому она может сэкономить несколько лет жизни и избавить от серьёзных разочарований. Сложнее — выступать публично: если у вас есть аудитория, пусть даже самая маленькая, — поделитесь с ней научным взглядом. Ещё сложнее — действовать в своей профессиональной области: врач — лечите лучше, педагог — учите точнее, журналист — проверяйте тщательнее, юрист и политик — меняйте правила.
И самое сложное — не отступать, когда вы встретите сопротивление. А вы его встретите. Индустрия пандемийного безумия огромна и прибыльна. Её защитники активны и агрессивны. Они обвинят вас в нетерпимости, оскорблении чувств, тоталитаризме, лженауке (иронично — именно в этом) и невежестве. Они применят все риторические приёмы, которые сумеют. Потому что их экономическая модель зависит от тишины.
Не отступайте. Просто — продолжайте говорить.
Последнее слово — пациентам
И последнее, самое важное.
Если вы — тот человек, о котором я писал в этой книге: пациент с тревогой, депрессией, ОКР, психозом, семейными проблемами или травмой. Пациент, который сейчас думает: «Мне плохо. Я не знаю, куда идти. Я читал(а) эту книгу, и врач-психиатр Кенан Рагимов говорит, что идти нужно к настоящему специалисту. Но как я узнаю, кто настоящий?»
Позвольте мне ответить коротко — а полный ответ найдите в приложении в конце этой книги. Там собран чек-лист «Как отличить настоящего специалиста» и список красных флагов. Он написан для того, чтобы его фотографировали, пересылали и вешали на стену.
Здесь скажу главное. Настоящий специалист не обещает чудес и не торопит. Его диплом проверяется в государственном реестре; его методы принадлежат науке, а не ему лично; в его кабинете нет места родовым программам, энергиям и прошлым жизням. Он честно говорит о побочных эффектах, не держит вас в страхе и видит в вас партнёра, а не нуждающегося в откровении.
Если вы нашли такого человека — это удача. Работайте с ним. Если не нашли с первого раза — ищите: второй и третий подход — это нормально.
Но не идите к расстановщику. Не идите к регрессологу. Не идите к тета-хилеру. Не идите к «специалисту по родовой памяти». Не идите к шоумену «Битвы экстрасенсов».
Ваша жизнь — не их бизнес-модель.
Последняя сцена
Я возвращаюсь в бакинскую Клиническую психиатрическую больницу № 2. В двухтысячный год. К той сцене, с которой начиналась эта книга.
Пациенту сделали инъекцию. Он лежит на животе, зажмурившись, — он знает, что будет дальше, он здесь не первый год. Через несколько часов начнётся жар. Потом — четыре точки боли, которые не остывают трое суток. Палата пахнет камфорой и хлоркой. За окном — обычный бакинский день, во дворе больницы кто-то развешивает бельё.
У окна стоит молодой врач. Ему двадцать четыре. Он понимает — уже понимает, — что то, что сейчас произойдёт, не является медициной. У него есть все слова, чтобы это сказать. Он не говорит ни одного.
Двадцать шесть лет. Двадцать шесть лет я смотрю на него — и двадцать шесть лет не могу подойти. Спросить: почему ты молчишь?
Я знаю ответ. Знал всегда. Ответ — это я сам.
Он молчит, потому что он младший. Потому что так заведено. Потому что вопрос в этой системе — дерзость. А дерзость наказуема. Точка.
Вот она — формула безумия. Запомните её, потому что она держится не только на тех, кто творит. Она держится на тех, кто стоит рядом. Кто смотрит. И кто молчит.
Молчание — её кислород.
Той палаты больше нет — в том виде, в каком я её застал. Сульфозин ушёл из наших отделений; не везде, не сразу, но ушёл. Пациент, скорее всего, давно умер. Я не знаю его имени. Я посвятил ему эту книгу — это всё, что я могу для него сделать, и это позорно мало, но это больше, чем сделал для него кто-либо из стоявших тогда в той палате.
А недавно в моей собственной клинике, на клиническом разборе, молодая коллега-ординатор подняла руку и спросила меня — при всех, спокойно, без вызова: «А на каком основании вы добавили второй препарат? По каким данным комбинация лучше монотерапии в этом случае?»
В палате моей памяти стало очень тихо.
Я почувствовал, как во мне — рефлексом, из той самой системы — на долю секунды поднялось: как она смеет. И следом, накрывая, — то, ради чего я работал двадцать шесть лет: она смеет. Она обязана сметь. Вопрос младшего к старшему — это не дерзость. Это иммунная система медицины. Это единственное, что отличает клинику от секты, кафедру от прихода, метод от формулы.
Я разобрал с ней данные. В одном пункте она оказалась права, и мы скорректировали схему. Пациент об этом никогда не узнаёт — ему просто станет лучше чуть раньше.
Вот мой ответ двухтысячному году. Не эта книга — книга лишь объяснение. Ответ — тот вопрос, заданный вслух. Молодой врач у окна наконец заговорил. На это ушло двадцать шесть лет, и говорит он не моим голосом — и так даже правильнее.
Семьдесят веков. Семьдесят веков человечество сверлило дыру в черепе — чтобы выпустить из головы страдающего то, чего там нет.
Трепан. Распятие. Скальпель. Инсулин. Ледоруб. Сера. Фигурки. Эфиры.
Восемь орудий. Один результат. Дыру сверлили не там.
Каждый раз — не там.
Потому что выпустить надо было не то, что сидит в голове больного.
А то, что сидит в голове лечащего.
Уверенность. Без проверки.
Для неё наконец найден выход. Он не требует трепана. Он требует вопроса, заданного вслух, и честного ответа на него.
Спрашивайте. Требуйте оснований. Не молчите у окна.
И тогда дыры в черепе — все, любые, во всех их формах — наконец перестанут быть нужны.
Кенан Рагимов — врач-психиатр, психотерапевт. Баку, 2026
34 / 36
Приложение. Как отличить настоящего специалиста
Этот чек-лист — то, ради чего часть читателей открыла книгу. Он собран из всего, что в ней рассказано. Пользуйтесь им сами и передавайте другим — целиком, без изменений.
Настоящий специалист:
Не обещает чудес. Не говорит «я вас вылечу за три сеанса» — говорит «давайте попробуем и посмотрим через месяц, что получается».
Честно говорит о побочных эффектах и ограничениях метода, а не рекламирует одни плюсы.
Имеет диплом государственного образца — проверяемый, с возможностью подтверждения через реестр своей страны. Не «сертификат», выданный «школой-университетом-академией» выходного дня.
Не говорит о «родовой карме», «негативной энергетике», «прошлых жизнях», «чистках» и «программах». Ни в каком контексте. Одно такое слово на приёме — достаточное основание уйти.
Работает в рамках признанных методов — когнитивно-поведенческая терапия, экспозиция с предотвращением реакции, психодинамическая терапия, системная семейная терапия, EMDR, DBT. Его метод — часть большой научной традиции, а не «авторская методика» с нуля.
Ссылается на международные клинические руководства, а не только на свой опыт: «по рекомендациям APA, NICE, ВОЗ при вашем расстройстве показано то-то».
Не держит вас страхом. Если вы решили попробовать другого специалиста или сделать перерыв — он это уважает.
Берёт оплату за каждый приём или небольшой блок сессий — без многомесячных авансов, с возможностью остановиться в любой момент.
Держит отношения в рабочих рамках. Никакой романтики, дружбы, деловых договорённостей за пределами оплаты приёма.
И главное — относится к вам как к партнёру в работе, а не как к нуждающемуся в откровении, которым он один обладает.
Если вы нашли такого человека — это удача. Работайте. Если не нашли с первого раза — ищите: второй и третий подход — это нормально, специалист должен подойти лично вам.
Красные флаги — короткий список:
Причины ваших симптомов ищут в жизни ваших предков или в ваших «прошлых жизнях».
Вам обещают исцеление диагностированного заболевания через энергию, намерение или веру — и советуют «отпустить» лекарства.
Метод устроен ступенями, каждая дороже предыдущей, а полное знание открыто только «продвинутым».
Диагноз вам поставили за первые десять минут — и это единственный диагноз, который он лечит.
На просьбу показать диплом, членство в профессиональной ассоциации или данные об эффективности метода — обижаются или переводят разговор.
Улучшение объясняется методом, а ухудшение — вами: «сопротивление», «мало верили», «не доработали».
О специалисте вы узнали из ленты, у него сотни тысяч подписчиков и ни одной научной публикации.
Любой один пункт из этого списка — повод насторожиться. Любые два — повод уйти. Ваша жизнь — не их бизнес-модель.
35 / 36
Литература и источники
В настоящем списке приводятся основные источники, на которые ссылается книга, а также литература, использованная автором при подготовке текста. Список организован по тематическим разделам, а внутри разделов, как правило, — хронологически (для исторических работ) или по алфавиту (для современных). Для документов, доступных в открытых источниках, приведены прямые ссылки на момент подготовки рукописи.
Основной объём цитированных работ относится к международной рецензируемой научной литературе, документам профессиональных ассоциаций (WPA, APA, NICE, ВОЗ), судебным решениям и открытым архивным материалам. Для ряда исторических сюжетов использованы первичные публикации на немецком, французском и английском языках в их оригинальном виде.
Международные этические и правовые документы
Гиппократов корпус. Клятва // Гиппократ. Избранные книги / пер. с греч. В. И. Руднева. — М.: Сварог, 1994. — С. 87–88.
Percival T. Medical Ethics, or a Code of Institutes and Precepts Adapted to the Professional Conduct of Physicians and Surgeons. — Manchester: S. Russell, 1803.
American Medical Association. Code of Medical Ethics. — Philadelphia, 1847.
Нюрнбергский кодекс (1947) // Trials of War Criminals before the Nuremberg Military Tribunals under Control Council Law No. 10, Vol. 2. — Washington D.C.: U.S. Government Printing Office, 1949. — P. 181–182.
World Medical Association. Declaration of Geneva. — 1948 (с поправками до 2017).
World Medical Association. Declaration of Helsinki: Ethical Principles for Medical Research Involving Human Participants. — 1964 (с поправками до 2024; последняя редакция — Хельсинки, октябрь 2024).
World Psychiatric Association. Declaration of Hawaii. — 1977.
United Nations. Resolution 46/119: Principles for the Protection of Persons with Mental Illness and the Improvement of Mental Health Care. — 1991.
World Psychiatric Association. Madrid Declaration on Ethical Standards for Psychiatric Practice. — 1996 (с поправками 1999, 2002, 2005, 2011).
United Nations. Convention on the Rights of Persons with Disabilities (CRPD). — 2006.
Appelbaum P. S., Tyano S. The WPA Code of Ethics for Psychiatry. World Psychiatry, 2021, Vol. 20, No. 2. — P. 308–309.
World Psychiatric Association. Code of Ethics for Psychiatry. — 2020. URL: https://www.wpanet.org/policies.
Okasha A. The Declaration of Madrid and its implementation. An update. World Psychiatry, 2003, Vol. 2, No. 2. — P. 65–67.
Kingdon D., Jones R., Lönnqvist J. Protecting the human rights of people with mental disorder: new recommendations emerging from the Council of Europe. British Journal of Psychiatry, 2004, Vol. 185, No. 4. — P. 277–279.
Классики психиатрии: первичные публикации
Эмиль Крепелин и рождение нозологии
Kraepelin E. Psychiatrie. Ein Lehrbuch für Studirende und Ärzte. — 6. Auflage. — Leipzig: Johann Ambrosius Barth, 1899.
Hecker E. Die Hebephrenie. Ein Beitrag zur klinischen Psychiatrie. Archiv für pathologische Anatomie und Physiologie und für klinische Medizin, 1871, Bd. 52. — S. 394–429.
Kahlbaum K. L. Die Katatonie oder das Spannungsirresein. — Berlin: Verlag August Hirschwald, 1874.
Эйген Блейлер и концепция шизофрении
Bleuler E. Dementia praecox oder Gruppe der Schizophrenien. — Leipzig und Wien: Franz Deuticke, 1911.
Bleuler E. Die Prognose der Dementia praecox (Schizophreniegruppe). Allgemeine Zeitschrift für Psychiatrie, 1908, Bd. 65. — S. 436–464.
Зигмунд Фрейд и случай Шребера
Schreber D. P. Denkwürdigkeiten eines Nervenkranken. — Leipzig: Oswald Mutze, 1903.
Freud S. Psychoanalytische Bemerkungen über einen autobiographisch beschriebenen Fall von Paranoia (Dementia paranoides) [Der Fall Schreber]. Jahrbuch für psychoanalytische und psychopathologische Forschungen, 1911, Bd. 3. — S. 9–68.
Freud S. Die Traumdeutung. — Leipzig und Wien: Franz Deuticke, 1900.
Карл Густав Юнг
Jung C. G. Über die Psychologie der Dementia praecox: ein Versuch. — Halle a.S.: Carl Marhold, 1907.
Jung C. G. Das Rote Buch — Liber Novus. — Düsseldorf: Patmos Verlag, 2009. [Красная книга Юнга, посмертная публикация записей 1913–1930 гг.]
Jung C. G. Symbole der Wandlung. Analyse des Vorspiels zu einer Schizophrenie. — Zürich: Rascher, 1952.
Феноменологическая школа
Jaspers K. Die phänomenologische Forschungsrichtung in der Psychopathologie. Zeitschrift für die gesamte Neurologie und Psychiatrie, 1912, Bd. 9. — S. 391–408.
Jaspers K. Allgemeine Psychopathologie: Ein Leitfaden für Studierende, Ärzte und Psychologen. — Berlin: Julius Springer, 1913.
Minkowski E. La Schizophrénie. Psychopathologie des schizoïdes et des schizophrènes. — Paris: Payot, 1927.
Minkowski E. Le Temps vécu. Études phénoménologiques et psychopathologiques. — Paris: Collection de l’Évolution psychiatrique, 1933.
Binswanger L. Drei Formen missglückten Daseins: Verstiegenheit, Verschrobenheit, Manieriertheit. — Tübingen: Max Niemeyer, 1956.
Husserl E. Logische Untersuchungen. — Halle: Niemeyer, 1900–1901.
Исторические методы лечения: первичные источники и критические работы
Трепанация
Broca P. Sur la trépanation du crâne et les amulettes crâniennes à l’époque néolithique. Congrès international d’anthropologie et d’archéologie préhistoriques. Compte rendu de la 8e session, Budapest, 1876. — Budapest, 1877, T. 1. — P. 101–192.
Prioreschi P. Possible reasons for neolithic skull trephining. Perspectives in Biology and Medicine, 1991, Vol. 34, No. 2. — P. 296–303.
Alt K. W., Jeunesse C., Buitrago-Téllez C. H. et al. Evidence for Stone Age cranial surgery. Nature, 1997, Vol. 387. — P. 360.
Экзорцизм, Бедлам, религиозная психиатрия
Goodman F. D. The Exorcism of Anneliese Michel. — Garden City, N.Y.: Doubleday, 1981. (Case study знаменитого случая 1976 года.)
Andrews J., Briggs A., Porter R. et al. The History of Bethlem. — London: Routledge, 1997.
Rituale Romanum: De Exorcismis et Supplicationibus Quibusdam. — Editio typica. — Città del Vaticano: Libreria Editrice Vaticana, 1999.
Associazione Internazionale degli Esorcisti — материалы сайта официального признания Святым Престолом в 2014 году.
Операция Баттея и «истерия»
Battey R. Normal ovariotomy — case. Atlanta Medical and Surgical Journal, 1872, Vol. 10. — P. 321–339.
Longo L. D. The rise and fall of Battey’s operation: a fashion in surgery. Bulletin of the History of Medicine, 1979, Vol. 53, No. 2. — P. 244–267.
Scull A. Hysteria: The Biography. — Oxford: Oxford University Press, 2009.
Charcot J.-M. Leçons sur les maladies du système nerveux faites à la Salpêtrière. — Paris: Adrien Delahaye, 1872–1887.
Пиротерапия и сульфозин
Wagner-Jauregg J. Über die Einwirkung fieberhafter Erkrankungen auf Psychosen. — Jahrbücher für Psychiatrie und Neurologie, 1887, Bd. 7. — S. 94–131.
Wagner-Jauregg J. The treatment of general paresis by inoculation of malaria. Journal of Nervous and Mental Disease, 1922, Vol. 55. — P. 369–375.
Wagner-Jauregg J. The Treatment of Dementia Paralytica by Malaria Inoculation. [Нобелевская лекция.] — Stockholm, 1927.
Беккер Р. А., Быков Ю. В. Сульфозин — продукт психиатрической школы СССР: терапевтический агент или средство карательной психиатрии? В мире научных открытий, 2017, Т. 9, № 2. — С. 214–242. [Современное критическое обозрение метода.]
Инсулиновая кома
Sakel M. Schizophreniebehandlung mittels Insulin-Hypoglykämie sowie hypoglykämischer Schocks. Wiener Medizinische Wochenschrift, 1934, Bd. 84. — S. 1211–1215.
Sakel M. The Pharmacological Shock Treatment of Schizophrenia. — New York: Nervous and Mental Disease Publishing, 1938.
Bourne H. The insulin myth. The Lancet, 1953, Vol. 262, No. 6793. — P. 964–968.
Ackner B., Harris A., Oldham A. J. Insulin treatment of schizophrenia: a controlled study. The Lancet, 1957, Vol. 269, No. 6969. — P. 607–611.
Лоботомия
Moniz E. Tentatives opératoires dans le traitement de certaines psychoses. — Paris: Masson, 1936.
Freeman W., Watts J. W. Psychosurgery: Intelligence, Emotion and Social Behavior Following Prefrontal Lobotomy for Mental Disorders. — Springfield, Ill.: Charles C. Thomas, 1942.
El-Hai J. The Lobotomist: A Maverick Medical Genius and His Tragic Quest to Rid the World of Mental Illness. — Hoboken, N.J.: Wiley, 2005.
Pressman J. D. Last Resort: Psychosurgery and the Limits of Medicine. — Cambridge: Cambridge University Press, 1998.
Shorter E., Healy D. Shock Therapy: A History of Electroconvulsive Treatment in Mental Illness. — New Brunswick, N.J.: Rutgers University Press, 2007.
Советская карательная психиатрия
Bloch S., Reddaway P. Psychiatric Terror: How Soviet Psychiatry Is Used to Suppress Dissent. — New York: Basic Books, 1977.
Van Voren R. On Dissidents and Madness: From the Soviet Union of Leonid Brezhnev to the «Soviet Union» of Vladimir Putin. — Amsterdam: Rodopi, 2009.
Plyushch L. History’s Carnival: A Dissident’s Autobiography. — New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1979.
Глузман С. Ф. Заочная судебно-психиатрическая экспертиза по делу Григоренко (samizdat, 1971). См. также: Буковский В., Глузман С. Пособие по психиатрии для инакомыслящих. Хроника защиты прав в СССР, 1975, № 13.
Snezhnevsky A. V., Vartanyan M. E. The forms of schizophrenia and their biological correlates. In: Himwich H. E. (ed.) Biochemistry, Schizophrenias and Affective Illnesses. — Baltimore: Williams & Wilkins, 1970. — P. 1–28.
Электросудорожная терапия
Cerletti U., Bini L. Un nuevo metodo di shockterapia: «l’elettro-shock». Bollettino e Atti della Reale Accademia Medica di Roma, 1938, Vol. 64. — P. 136–138.
Kesey K. One Flew Over the Cuckoo’s Nest. — New York: Viking Press, 1962.
UK ЭСТ Review Group. Efficacy and safety of electroconvulsive therapy in depressive disorders: a systematic review and meta-analysis. The Lancet, 2003, Vol. 361, No. 9360. — P. 799–808.
Биологические теории и фармакология
Delay J., Deniker P., Harl J.-M. Utilisation en thérapeutique psychiatrique d’une phénothiazine d’action centrale élective (4560 RP). Annales Médico-Psychologiques, 1952, T. 110. — P. 112–117.
Laborit H., Huguenard P., Alluaume R. Un nouveau stabilisateur végétatif (le 4560 RP). La Presse médicale, 1952, T. 60. — P. 206–208.
Carlsson A., Lindqvist M. Effect of chlorpromazine or haloperidol on formation of 3-methoxytyramine and normetanephrine in mouse brain. Acta Pharmacologica et Toxicologica, 1963, Vol. 20. — P. 140–144.
Seeman P., Lee T. Antipsychotic drugs: direct correlation between clinical potency and presynaptic action on dopamine neurons. Science, 1975, Vol. 188, No. 4194. — P. 1217–1219.
Owen M. J., Sawa A., Mortensen P. B. Schizophrenia. The Lancet, 2016, Vol. 388, No. 10039. — P. 86–97.
Kahn R. S., Sommer I. E., Murray R. M. et al. Schizophrenia. Nature Reviews Disease Primers, 2015, Vol. 1. — Article 15067.
Ripke S., Neale B. M., Corvin A. et al. (Schizophrenia Working Group of the Psychiatric Genomics Consortium). Biological insights from 108 schizophrenia-associated genetic loci. Nature, 2014, Vol. 511. — P. 421–427.
Системные подходы и антипсихиатрия
Bateson G., Jackson D. D., Haley J., Weakland J. Toward a theory of schizophrenia. Behavioral Science, 1956, Vol. 1, No. 4. — P. 251–264.
Bateson G. Steps to an Ecology of Mind. — New York: Ballantine Books, 1972.
Laing R. D. The Divided Self: An Existential Study in Sanity and Madness. — London: Tavistock Publications, 1960.
Laing R. D., Esterson A. Sanity, Madness and the Family: Families of Schizophrenics. — London: Tavistock, 1964.
Cooper D. Psychiatry and Anti-Psychiatry. — London: Tavistock, 1967.
Basaglia F. L’istituzione negata: rapporto da un ospedale psichiatrico. — Torino: Einaudi, 1968.
Legge 13 maggio 1978, n. 180 — «Accertamenti e trattamenti sanitari volontari e obbligatori» (Закон Базальи). Республика Италия.
Foot J. The Man Who Closed the Asylums: Franco Basaglia and the Revolution in Mental Health Care. — London: Verso, 2015.
Barbui C., Papola D., Saraceno B. Forty years without mental hospitals in Italy. International Journal of Mental Health Systems, 2018, Vol. 12. — Article 43.
Ronchetti C., Toffolutti V., McKee M., Stuckler D. The quantification of the psychiatric revolution: a quasi-natural experiment of the suicide impact of the Basaglia Law. European Journal of Public Health, 2020, Vol. 30, No. 3. — P. 492–496.
Биопсихосоциальная модель и критика
Engel G. L. The need for a new medical model: a challenge for biomedicine. Science, 1977, Vol. 196, No. 4286. — P. 129–136.
Engel G. L. The clinical application of the biopsychosocial model. American Journal of Psychiatry, 1980, Vol. 137, No. 5. — P. 535–544.
Ghaemi S. N. The Rise and Fall of the Biopsychosocial Model: Reconciling Art and Science in Psychiatry. — Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2010.
Lugg W. The biopsychosocial model — history, controversy and Engel. Australasian Psychiatry, 2022, Vol. 30, No. 1. — P. 55–59.
Kendler K. S. The dappled nature of causes of psychiatric illness: replacing the organic–functional/hardware–software dichotomy with empirically based pluralism. Molecular Psychiatry, 2012, Vol. 17. — P. 377–388.
Современная псевдонаука: семейные расстановки, ThetaHealing, регрессология, дианетика
Хеллингер и семейные расстановки
Hellinger B. Ordnungen der Liebe. Ein Kurs-Buch. — Heidelberg: Carl-Auer-Systeme Verlag, 1994.
Hellinger B., Weber G., Beaumont H. Love’s Hidden Symmetry: What Makes Love Work in Relationships. — Phoenix, Ariz.: Zeig, Tucker & Theisen, 1998.
Systemische Gesellschaft. Potsdamer Erklärung der Systemischen Gesellschaft zur systemischen Aufstellungsarbeit. — 2004. [Декларация профессиональной ассоциации об отмежевании.]
Jelinek L. Bert Hellinger and his Familienstellen: A critical study. [Диссертация.]
Nelles W. Das Hellinger-Prinzip: Informationen und Klärungen. — Freiburg im Breisgau: Herder, 2003.
Cohen D. B. Family Constellations: An Innovative Systemic Phenomenological Group Process from Germany. // The Family Journal, 2006, Vol. 14, No. 3. — P. 226–233.
ThetaHealing: судебные и научные оценки
Alexander v. Stibal, 161 Idaho 253, 385 P.3d 431 (Idaho 2016), Docket No. 41604, 26.02.2016. [Решение Верховного суда штата Айдахо по гражданскому делу: приговор присяжных о гражданском мошенничестве (civil fraud) в связи с заявлением В. Стибал об исцелении от рака оставлен в силе, размер штрафных убытков снижен.]
Stibal V. ThetaHealing: Introducing an Extraordinary Energy Healing Modality. — Carlsbad, Calif.: Hay House, 2010.
Jarry J. ThetaHealing®: The Money You’ll Spend Never Existed. McGill Office for Science and Society, August 2019. URL: https://www.mcgill.ca/oss/article/pseudoscience/thetahealingr-money-youll-spend-never-existed.
Ernst E. Alternative Medicine: A Critical Assessment of 150 Modalities. — Cham: Copernicus Books / Springer, 2019.
Регрессивная терапия и ложные воспоминания
Newton M. Journey of Souls: Case Studies of Life Between Lives. — St. Paul, Minn.: Llewellyn Publications, 1994.
Cannon D. The Convoluted Universe. — Huntsville, Ark.: Ozark Mountain Publishing, 2001.
Loftus E. F. The reality of repressed memories. American Psychologist, 1993, Vol. 48, No. 5. — P. 518–537.
Loftus E. F., Ketcham K. The Myth of Repressed Memory: False Memories and Allegations of Sexual Abuse. — New York: St. Martin’s Press, 1994.
Spanos N. P. Multiple Identities and False Memories: A Sociocognitive Perspective. — Washington D.C.: American Psychological Association, 1996.
American Psychological Association Working Group on Investigation of Memories of Childhood Abuse. Final Report. — Washington D.C.: APA, 1996.
Хаббард и дианетика
Hubbard L. R. Dianetics: The Modern Science of Mental Health. — New York: Hermitage House, 1950.
Fromm E. «Dianetics» — For Seekers of Prefabricated Happiness. New York Herald Tribune Book Review, September 3, 1950. — P. 7.
Fromm E. On Being Human / ed. R. Funk. — New York: Continuum, 1994. [Переиздание рецензии Фромма на Дианетику.]
Wright L. Going Clear: Scientology, Hollywood, and the Prison of Belief. — New York: Alfred A. Knopf, 2013.
Atack J. A Piece of Blue Sky: Scientology, Dianetics and L. Ron Hubbard Exposed. — New York: Carol Publishing, 1990.
Социальные сети и медицинская дезинформация
Grimes D. R., Greenhalgh T. Vaccine disinformation from medical professionals: a case for action from regulatory bodies? Journal of Evaluation in Clinical Practice, 2024, Vol. 30, No. 4. — P. 632–637.
Sule S., DaCosta M. C., DeCou E. et al. Communication of COVID-19 misinformation on social media by physicians in the US. JAMA Network Open, 2023, Vol. 6, No. 8. — e2328928.
Lorenzo-Luaces L., Dierckman C., Starvaggi I. Mental health misinformation on social media: review and future directions. Current Opinion in Psychology, 2024, Vol. 56. — 101738.
Motta M., Liu Y., Yarnell A. «Influencing the influencers»: a field experimental approach to promoting effective mental health communication on TikTok. Scientific Reports, 2024, Vol. 14. — 5864.
Hudon A., Perry K., Plate A.-S. et al. Navigating the Maze of Social Media Disinformation on Psychiatric Illness and Charting Paths to Reliable Information for Mental Health Professionals: Observational Study of TikTok Videos. Journal of Medical Internet Research, 2025, Vol. 27. — e64225.
Abrams Z. Addressing misinformation about mental health with patients. American Psychological Association News, November 6, 2024.
European Union. Digital Services Act (Regulation (EU) 2022/2065). — Official Journal of the European Union, 2022.
Правовые источники по регулированию «духовных» услуг
Loi n° 2001-504 du 12 juin 2001 tendant à renforcer la prévention et la répression des mouvements sectaires portant atteinte aux droits de l’homme et aux libertés fondamentales (Закон About-Picard об abus de faiblesse). — Journal Officiel de la République Française.
Loi n° 2024-420 du 10 mai 2024 visant à renforcer la lutte contre les dérives sectaires et à améliorer l’accompagnement des victimes (французский закон о sujétion psychologique). — Journal Officiel de la République Française.
Palmer S. J. The New Heretics of France: Minority Religions, la République, and the Government-Sponsored «War on Sects». — New York: Oxford University Press, 2011.
MIVILUDES (Mission interministérielle de vigilance et de lutte contre les dérives sectaires). Rapports annuels. — République Française, 2002–2024.
Стандарты лечения и клинические рекомендации
American Psychiatric Association. Practice Guideline for the Treatment of Patients with Obsessive-Compulsive Disorder. — 2nd ed. — Arlington, Va.: APA Publishing, 2007.
National Institute for Health and Care Excellence (NICE). Obsessive-compulsive disorder and body dysmorphic disorder: treatment. Clinical guideline [CG31]. — United Kingdom: NICE, 2005 (last reviewed 2024).
World Health Organization. mhGAP Intervention Guide for mental, neurological and substance use disorders in non-specialized health settings. — Version 2.0. — Geneva: WHO, 2016.
Hezel D. M., Simpson H. B. Exposure and response prevention for obsessive-compulsive disorder: A review and new directions. Indian Journal of Psychiatry, 2019, Vol. 61, Suppl. 1. — S85–S92.
Gartrell N., Herman J., Olarte S. et al. Psychiatrist-patient sexual contact: results of a national survey, I: Prevalence. American Journal of Psychiatry, 1986, Vol. 143, No. 9. — P. 1126–1131.
World Health Organization. World mental health report: Transforming mental health for all. — Geneva: WHO, 2022.
К главам 18 и 24: механизмы «чуда» и пандемия за пределами психиатрии
Forer, B. R. (1949). The fallacy of personal validation: A classroom demonstration of gullibility. Journal of Abnormal and Social Psychology, 44(1), 118–123.
Kruger, J., & Dunning, D. (1999). Unskilled and unaware of it: How difficulties in recognizing one’s own incompetence lead to inflated self-assessments. Journal of Personality and Social Psychology, 77(6), 1121–1134.
Benedetti, F. (2008). Placebo Effects: Understanding the Mechanisms in Health and Disease. Oxford University Press.
Marshall, B. J., & Warren, J. R. (1984). Unidentified curved bacilli in the stomach of patients with gastritis and peptic ulceration. The Lancet, 323(8390), 1311–1315.
Alexander, F. (1950). Psychosomatic Medicine: Its Principles and Applications. W. W. Norton.
Lane, I. W., & Comac, L. (1992). Sharks Don’t Get Cancer. Avery Publishing. (Первоисточник мифа; критический разбор — ниже.)
Loprinzi, C. L., et al. (2005). Evaluation of shark cartilage in patients with advanced cancer. Cancer, 104(1), 176–182.
Ostrander, G. K., et al. (2004). Shark cartilage, cancer and the growing threat of pseudoscience. Cancer Research, 64(23), 8485–8491.
Gershon, M. D. (1998). The Second Brain. HarperCollins. (Кишечная серотониновая система.)
Статистика психического здоровья
GBD 2019 Mental Disorders Collaborators. Global, regional, and national burden of 12 mental disorders in 204 countries and territories, 1990–2019. The Lancet Psychiatry, 2022, Vol. 9, No. 2. — P. 137–150.
World Health Organization. Mental health atlas 2020. — Geneva: WHO, 2021.
Patel V., Saxena S., Lund C. et al. The Lancet Commission on global mental health and sustainable development. The Lancet, 2018, Vol. 392, No. 10157. — P. 1553–1598.
Общие работы по истории психиатрии
Shorter E. A History of Psychiatry: From the Era of the Asylum to the Age of Prozac. — New York: John Wiley & Sons, 1997.
Porter R. Madness: A Brief History. — Oxford: Oxford University Press, 2002.
Whitaker R. Anatomy of an Epidemic: Magic Bullets, Psychiatric Drugs, and the Astonishing Rise of Mental Illness in America. — New York: Crown, 2010.
Каннабих Ю. В. История психиатрии. — М.: Государственное медицинское издательство, 1929. (Репринтные переиздания: М.: ЦТР МГП ВОС, 1994; Минск: Харвест, 2002.)
Юдин Т. И. Очерки истории отечественной психиатрии. — М.: Медгиз, 1951.
Морозов Г. В. (ред.) Судебная психиатрия: Руководство для врачей. 2-е изд. — М.: Медицина, 1988. — 400 с.
Вид В. Д. Психотерапия шизофрении. — СПб.: Питер, 2001. (Работа непосредственного учителя автора в период клинической ординатуры в НИПНИ им. В. М. Бехтерева.)
Тиганов А. С. (ред.) Руководство по психиатрии. В 2 т. — М.: Медицина, 1999.
Открытые ресурсы научного скептицизма
Ernst E. Edzard Ernst: A Leading Expert on Complementary Medicine. — URL: https://edzardernst.com. (Регулярный блог с критическим анализом альтернативных методов.)
McGill Office for Science and Society. — URL: https://www.mcgill.ca/oss.
RationalWiki. Theta healing. — URL: https://rationalwiki.org/wiki/Theta_healing.
The Skeptic’s Dictionary (ed. R. T. Carroll). — URL: https://skepdic.com.
Примечание автора
Настоящий список не претендует на исчерпывающую библиографию по каждой из затронутых тем; при подготовке книги использовался значительно более широкий круг источников. В список включены работы, которые либо прямо цитируются в тексте, либо содержат первичные свидетельства описываемых событий, либо представляют собой общепризнанный академический ориентир для читателя, желающего продолжить изучение.
Читатели, желающие получить консультацию или предоставить замечание к приведённому материалу, могут обратиться к автору по контактам, указанным в разделе «Об авторе и контактах».
Кенан Рагимов Баку, 2026
36 / 36
Об авторе и контактах
Кенан Рагимов — врач-психиатр, психотерапевт.
Клиническая подготовка: Клиническая психиатрическая больница № 2, Баку (2000–2001); Научно-исследовательский психоневрологический институт имени В. М. Бехтерева, Санкт-Петербург (2001–2003, клиническая ординатура у профессоров Б. Д. Карвасарского и В. Д. Вида).
Практика в Баку. Специализация: тревожные расстройства, ОКР, депрессии, психотические расстройства, семейная терапия, когнитивно-поведенческая терапия.
Контакты: ragimoff.org · t.me/ragimoff · Баку, 2026.
Листайте или используйте клавиши ← →